Глава 15

Утро тридцатого декабря встретило меня тычком в бок и требовательным:

— Чудо, вставай! Там папа уже уехал, а мы ещё стену не доделали!

Я приоткрыла один глаз и уставилась на Варю, которая стояла надо мной в пижаме с единорогами и с крайне важным видом. Такая вся серьёзная, бровки нахмурила. Прелесть! Но как она попала в мою квартиру? Ах да, я же вчера уснула у них, потому что Варя устроила забастовку и требовала, чтобы я осталась. Костя тогда посмотрел на меня долгим взглядом, кивнул и ушёл к себе, а мы с Варей устроили в гостиной форменный беспредел с подушками и пледом. И, кажется, в итоге я так и уснула в гостиной, вместо того чтобы привести тут всё в порядок. Позорище!

— Варвара, сколько времени? — простонала я, пытаясь натянуть одеяло на голову.

— Уже утро! — радостно сообщила дочь Гордеева. — Солнце встало! Я завтрак принесла!

Только тут я заметила, что на полу рядом с диваном стоит поднос. На подносе — криво нарезанные бутерброды, две кружки с чаем — в одной плавает много заварки, во второй — тоже, но меньше, — и открытая пачка печенья, из которой кто-то уже основательно поел.

— Ты сама сделала? — я села, окончательно просыпаясь.

— Ага! — Варя сияла. — Папа научил. Ну, почти научил. Я хлеб резала, он ругался, что пальцы отрежу. Не отрезала же?

— Молодец, — я притянула её к себе и чмокнула в макушку. — Хозяюшка-заботушка. Но папу пожалей и не заставляй его так переживать.

— Там чай крепкий, — предупредила Варя. — Я заварки много насыпала, чтоб ты проснулась. Ты вчера долго не спала, я видела. Всё на стену смотрела.

Я улыбнулась. Вчера вечером, когда Варя уже делала вид, что спит, а сама подглядывала из-под одеяла, я действительно долго сидела в детской. Смотрела на стену, на почти готовый замок, на медведя, которого Костя рисовал с таким усердием, что даже кончик языка прикусил. И думала о том, что ещё никогда не чувствовала себя нигде так… дома, что ли.

— Ладно, боец, — я отхлебнула чаю и чуть не задохнулась. Чай был такой крепости, что ложка бы стояла. — Спасибо за завтрак. Перекушу и идём дорисовывать стену. Да?

— Да! — Варя отбила по моей ладони пятюню и умчалась в детскую — видимо, проверять фронт работ.

Я допила чай — половину вылила в раковину, пока Варя не видела, зажевала бутербродом и поплелась в душ. На тумбочке замигал лампочкой мой сотовый. Я глянула на экран — сообщение от Кости.

«Уехал в офис, буду вечером. Варька тебя замучает, у неё грандиозные планы, держитесь. И… спасибо, что осталась».

Я перечитала последнюю фразу раза три. «Спасибо, что осталась». Просто вежливость? Или за этими словами прячется что-то ещё?

— Не выдумывай, Васька, — сказала я себе в зеркало. — Он просто рад, что дочь не одна. Ты — бесплатная няня с художествами в нагрузку. Всё.

Но сердце почему-то стучало быстрее, когда я набирала ответ:

«Держимся. Варя уже мне завтрак организовала. Твоя дочь — гений тактики и стратегии. Сначала подкуп, потом требования работать».

Ответ прилетел через минуту:

«Понятия не имею, откуда это в ней!»

Я фыркнула. Понятия он не имеет… Не в кого, ведь, ага.

Но дописывать ничего не стала. Просто улыбнулась экрану и пошла приводить себя в порядок.

День пролетел как один миг.

Мы с Варей рисовали. Самозабвенно, с перерывами на обед-ужин для Вари и бутерброды мне — Варя контролировала, чтобы я ела. На мультики — она очень внимательно контролировала, чтобы я следила вместе с ней за приключениями каких-то квадратных разноцветных чудиков. И на обсуждение стратегически важных вопросов: какой формы делать окна в главной башне, пускать ли по стенам плющ и где будет сидеть дракон — решили, что на крыше башни, где спит принцесса.

— Дракон должен быть зелёный, — вещала Варя, размахивая кистью. — И чтоб добрый. А ещё чтоб у него была подружка. Маленькая, рыжая, как…

Она замолчала и посмотрела на меня хитро.

— Как кто? — насторожилась я.

— Как ты, — выдала Варя. — Ты же рыжая. И хитрая. Будешь подружкой дракона?

— Я вообще-то лиса, — напомнила я. — Ты сама же говорила.

— А, да. — Варя задумалась. — Тогда лиса. Пусть лиса будет. Ты когда её нарисуешь?

— Когда папа разрешит, — отшутилась я. — Это ж его стена.

— Стена моя. Но папа разрешит, — уверенно сказала Варя. — Он тебе всё разрешит.

Я поперхнулась чаем.

— С чего ты взяла?

— Он на тебя так смотрит, — Варя прищурилась и даже чуть скосила глаза от усердия, явно кого-то изображая. — Как Мотя на сметану. Помнишь, как он у нас из пакета пытался её украсть? Я по нему скучаю. Привезёшь его как-нибудь?

— Привезу, — пообещала я, пытаясь переварить информацию про «смотрит как Мотя на сметану».

Вот же дети. Всё видят. Всё понимают. И молчат до поры до времени, а потом выдают такое…

— Ладно, — я тряхнула головой, отгоняя мысли. — Давай драконью чешую рисовать, а то останется он у нас лысым.

— Фу-у-у, лысый дракон, — расхохоталась Варька. — Давай быстрее рисовать!

И мы снова уткнулись в стену. Варя мазала, я поправляла, чешуя у дракона получалась немного кривая, но очень весёлая. Как и всё в этом доме.

К вечеру Варя выдохлась. Что, в принципе, не удивительно.

Я заметила, что она начала тереть глаза и клевать носом, но упрямо продолжала водить кистью по стене.

— Варюх, — позвала я. — Давай передышку?

— Не, я хочу дорисовать, — она зевнула, как маленький бегемотик. И как только челюсть не хрустнула! — Надо, чтоб к Новому году всё…

Не договорила. Махнула рукой, доплелась до кровати и, сев на пол рядом с ней, отрубилась через минуту.

Маленькая вояка.

Я улыбнулась, осторожно забрала у неё кисть, подняла кроху на кровать, укрыла её пледом, поправила подушку. Раздела маленькую подружку. Варя даже не пошевелилась — только вздохнула во сне и причмокнула губами, прижимая к себе ушастого зайца.

В детской стало тихо.

Я отошла к стене и долго смотрела на то, что мы нарисовали. Замок с кривыми башнями, мост, дракон на страже, медведь у ворот. Варя сегодня дорисовала маленькие цветочки у входа — сказала, что принцесса должна жить в красоте.

Всё было, в принципе, готово. Оставалось небольшие акценты расставить. Блики там, пару теней положить… И ещё одно.

Я посмотрела на пустой угол у края леса. Там, где темнела стена, ещё не тронутая краской. То место, которое я берегла для рыжей гостьи на этой фреске.

— Ладно, — шепнула я в тишину. — Будь что будет.

Смешала краски. Охру, чуть красного, каплю умбры — чтоб рыжина получилась живой, тёплой. Взяла самую тонкую кисть. И начала рисовать.

Лиса появилась на стене будто сама собой. Маленькая, с хитрым прищуром, с пушистым хвостом, который она обернула вокруг лап. Она стояла у самого края леса, чуть в стороне от замка, и смотрела в сторону дома. Будто ждала, что её позовут.

Я так увлеклась, что не слышала шагов. Только когда за спиной раздалось дыхание, поняла — он здесь.

— Красиво, — тихо сказал Костя.

Я вздрогнула, но не обернулась. Продолжала вести кистью, доделывая кончик хвоста.

— Когда ты вернулся? Я не слышала.

— Старался тихо, — встал за спиной — близко, слишком близко. Я чувствовала его тепло, его запах — мороз, кофе и что-то ещё, уже ставшее родным. — Варька спит?

— Уснула полчаса назад. Рисовала-рисовала, контролировала-контролировала и вырубилась.

— Боец, — в голосе Кости слышалась улыбка. — В кого такая?

— Есть у меня вариант, — я всё ещё не оборачивалась. Потому что если обернусь — он увидит в моих глазах слишком много, но усмешку себе позволила.

Костя молчал. Я чувствовала его взгляд, скользящий по моему лицу. Была уверена, что он рассматривал и лису, которую я всё же дерзнула нарисовать на фреске. Наверное, слишком самоуверенно, но Костя ничего не сказал.

Он отошёл к столу, взял другую кисть — широкую, которой мы грунтовали стену. Макнул в коричневую краску. И прямо перед лисой — ближе к замку — нарисовал большое пятно.

Так, минуточку… Это что?

Я уставилась на это безобразие. Молчала долго, очень долго. Потом всё-таки повернулась и посмотрела на Гордеева.

— Константин Игоревич, — протянула я, не скрывая скепсиса в голосе. — А это что?

— След, — ответил он серьёзно.

— След? — я прищурилась, разглядывая бурое пятно. Оно было похоже на всё что угодно, только не на след. — Вы уверены? Может, это камень? Или окаменелость? Или куст, переживший химическую атаку?

Он смотрел на меня. Глаза смеялись, хотя он пытался держать лицо.

— Это медвежий след, Чудо.

— Медвежий? — я склонила голову набок, изображая глубокую задумчивость. — Ну не знаю… Я, конечно, не специалист по медведям, но обычно они помельче как-то шагают. И поаккуратнее. А это… Доисторический мишка был?

— А это я рисовал, — перебил он. — Я, между прочим, художник ещё тот. Сама знаешь.

— Ой, знаю, — я не выдержала и фыркнула. — Я твоего медведя у ворот каждый день вижу. У него левое ухо выше правого на пять сантиметров.

— Это чтобы он лучше слышал, — парировал Костя. — Специально так было задумано. Ты что! Чтоб врагов за версту чуять.

— Врагов? — я засмеялась. — Какие враги у принцессы, которая спит в замке под присмотром дракона и медведя?

— Всякие, — он пожал плечами. — Лисы, например. Хитрые, рыжие. Приходят, крадут сердца и уходят.

Я замерла.

Он смотрел на меня. И в мужском взгляде было так много всего. Того самого, настоящего, затаённого, от чего у меня внутри всё переворачивалось.

— Нахалка, — сказал он тихо.

— Сам виноват, — ответила я шёпотом. — Не умеешь — не беритесь.

— Зато старался от души.

Мы смотрели друг на друга. Смех утих, и вдруг стало очень тихо. Воздух чуть ли не зазвенел от предвкушения чего-то важного. Чего-то, что может произойти здесь и сейчас.

— Это медвежий след, — сказал Костя уже серьёзно. — Рядом с лисой. Чтобы она знала: ей можно к замку. Там ей рады. И её там ждут.

У меня перехватило дыхание.

— Кто ждёт? — спросила едва слышно.

Костя не ответил. Просто смотрел. Долго, не отводя взгляда. И в этом взгляде было всё, что он не мог сказать вслух.

Где-то в доме тикали часы. Варя посапывала на кровати, прижимая к себе игрушку. А мы стояли посреди детской, и между нами было столько недосказанного, что напряжение в комнате чувствовалось даже кожей.

— Вась, — вдруг хрипло начал Гордеев, но я испуганно перебила:

— Кость. Не надо. Не сейчас.

— Почему?

— Потому что я боюсь, — призналась я. — Боюсь, что если ты скажешь, а я отвечу… а потом ты передумаешь…

— Я не передумаю.

— Откуда ты знаешь?

Он шагнул ближе. Взял мою руку, всю в пятнах краски. Осторожно сжал в своей тёплой ладони.

— Знаю.

Я смотрела на наши руки. Его ладонь — большая, тёплая, надёжная. Моя — вся в краске, с обломанным ногтем, с вечными следами от кистей и карандашей. Но почему-то наши руки так хорошо смотрелись вместе. Так правильно.

— Ты толстовку мою носишь, — вдруг заметил Костик, сменив тему.

Я опомнилась. Только сейчас поняла, что с утра натянула ту самую, старую серую кофту, в которой ходила после снегопада. Она уже стала почти родной. Я же её схватила даже не подумав, а вдруг акция была разовой?

— Тёплая, — ответила я. — И уютная.

— Угу.

Он улыбнулся. Не широко оскалился, а так, едва приподнял в улыбке уголки губ и довольно сверкнул глазами. Как будто пытался не выдать все свои мысли. А я поняла, что пропала окончательно.

— Ладно, — я вздохнула, пытаясь взять себя в руки. — Давай по чаю, а? А то я сегодня только Варькиными бутербродами питалась.

— Она тебя бутербродами кормила? — Костя усмехнулся. — Быстрый завтрак?

— Ага. Чай такой крепости, что, кажется, им наесться можно.

— Прости, — он виновато развёл руками. — Это я её научил. Как-то сказал, что чтобы проснуться лучше, заварки не жалеть. Она и запомнила. Правда, иногда со всей ответственностью пытается заварить полпачки в кружке. Тут следить приходится, конечно.

— Научил он, — проворчала я, но беззлобно. — Хоть бы предупредил, что иногда пить чай в твоём доме может быть опасно. Учитель.

Мы вышли из детской, оставив Варю спать. На кухне я залезла на табуретку, чтобы достать чашки с верхней полки, и почувствовала, как Костя подхватил меня за талию, помогая спуститься.

— Осторожнее, — сказал он. — Разобьёшься, и кто лису дорисовывать будет?

— Ты, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — У тебя теперь опыт есть. Медвежий след вон какой красивый получился.

— Издеваешься?

— Чуть-чуть. — хитро прищурилась в ответ.

Мы сидели на кухне. Пили чай, болтали ни о чём. Обсуждали, что завтра последний день года, что надо успеть купить мандарины, что Варя мечтает о салюте. Обычные разговоры. Но между обычными словами и фразами легко угадывалось то, о чём не было сказано. О симпатии. О желаниях. И о страхе. Не одна я переживала. Ох не одна.

— Кость, — позвала я, когда он уже собрался провожать меня до двери.

— М?

— А что ты хотел сказать? Там, в детской?

Он замер. Посмотрел на меня долгим взглядом. Потом шагнул ближе и, выгнув бровь, чуть насмешливо спросил:

— Перестала бояться?

— Не-е-ет, — мотнула я головой и честно призналась. — Но мне любопытно!

В ореховых глазах Гордеева зажглись искорки смеха, но смеяться он не стал. Только посмотрел на меня как на ребёнка. Скользнул взглядом по лицу, задержался на губах, улыбнулся каким-то своим мыслям и неожиданно хрипло произнёс:

— Останься. На Новый год. Не как дизайнер. Останься завтра с нами. На праздник.

Я смотрела на Костю, и моё сердечко билось всё громче. Слишком много было в глазах напротив. Много мужского. Горячего. Требовательного.

— Хорошо, — ответила я. — Останусь.

Он выдохнул. И я только сейчас поняла, что всё это время Гордеев не дышал, ожидая моего решения.

— До завтра, Вась.

— До завтра, Кость.

Я вышла в ночь к ожидающему такси. В воздухе кружили крупные хлопья снега, мягко ложились на плечи и волосы. Я шла по тропинке и улыбалась.

Там, в доме за спиной, на стене в детской остались лиса и рядом корявый медвежий след. А в моей груди разгоралось что-то очень похожее на счастье.