Глава 15. О первом снеге и чудесном пробуждении

– Ох… Вот, наконец, и первый снег. Странная зима в этом году.

Мягкий баюкающий голос кружил вокруг меня вместе с теплым ароматом орехов, меда и сухофруктов. Я потянулась и, не открывая глаз, улыбнулась Мари. Я по наставнице соскучилась, но так и не успела обнять после отпуска.

– Ох, святые гоблины… Ава! Очнулась!

Открыла глаз. Левый. Ну чего так кричать, хорошо же лежали?

Острая резь ковырнула сознание и я болезненно зажмурилась. Все вокруг было таким белым, что дурно делалось.

– Шторы… пожалуйста… – прохрипела чужим голосом и резко села. А потом так же резко упала обратно на подушку.

Ладно, уговорила. Святые гоблины тут в тему. Какого тролля?

Сквозь завесу ресниц видела, как за окном, которое спешно задергивала госпожа Пламберри, нахально кружил снег. Метель успела замести крыши теплиц, и поле перед Академией укрылось пушистым белым ковролином. В ноябре таких сугробов у нас отродясь не бывало.

– Нынешнее Рождество будет очень красивым, – одобрительно закивала Мари, оставляя в шторах небольшую щель.

– А не растает до Рождества? – переспросила сипло.

– За неделю? Не думаю, – улыбнулась целительница. – На днях еще сильнее подморозит. Так и знала, Ава, что ты очнешься к самому балу. Чтобы княжна Карповская и танцы пропустила? Где такое видано!

Сознание выплывало из дымки, возвращая воспоминания. Папина ухмылка, что-то оскорбительное про селедку (нормальные у меня замахи!), голубой шарик, сменивший траекторию… и темнота. И вот – снег. Белый-белый, весь какой-то праздничный, торжественный.

– Месяц? Я спала месяц?! – в ужасе схватилась за тумбу и сползла с постели на пол. Уселась там, не в силах встать.

Как же шмырлы? Кто их размножал в мое отсутствие? А Сажелька? Ее не обидел Сафор?

Ох… я снова все проспала. В этот раз капитально.

Я вспомнила кое-что еще и нервно порылась в волосах, пытаясь выудить красную прядку. Отец видел, все видел, он понял…

– Она давно исчезла, – с усмешкой пояснила Мари, подхватывая меня под мышки и водружая обратно на постель. Удивительно, откуда в этой пожилой женщине столько силы и энергии. Ей ведь уже под восемьдесят!

– Папа кого-нибудь убил? – в горле пересохло, и шершавый голос тер его, словно наждачной бумагой.

– Не успел. Твое… эмм… состояние внесло коррективы в его отношение к ситуации, – подбирая слова, вещала наставница. – Он отложил убийства до лучших времен. И за этот месяц, кажется, смирился. Это хорошо, что ты проснулась… Анна совсем истощена. Ей трудно было подпитывать и тебя, и малышку. В ее положении это слишком непростое испытание.

– Положении? – переспросила растерянно. Глаза уже привыкли, и я разглядела теплую улыбку госпожи Пламберри.

– Ты, как всегда, по самые ушки в заботах и ничего вокруг не замечаешь, – рассмеялась она, так толком ничего не объяснив. Но я, кажется, и сама догадалась. Бедный папенька, мало ему с нами забот…

– А я?

– Мм? – Мари сунула мне в руки знакомый розовый отвар. Гадость!

– Я случайно не в каком-нибудь положении?

В весьма незавидном, если учесть, что кто-то меня мыл все это время…

Мари хмыкнула, но промолчала. Фух! Слава троллям, хоть тут порядок. А с остальным можно разобраться. Никто не убит, под Монстроглазом не прикопан… Сейчас такое время, что любая мелочь приносит радость.

– Твое тело было полностью здорово, но вот разум… Он заблудился. Заплутал в лабиринте. Мы не сомневались, что ты найдешь дорогу назад, но… Словом, хорошо, что ты поторопилась.

– Почему это произошло? – я уперлась взглядом в щель между штор.

Белый мир казался новым, странным. Словно, пока я спала, очень многое изменилось.

– Откуда-то на твоем сознании взялся ментальный блок. Видит Судьба, я не знаю, Ава, для чего он был предназначен. Защищал ли он твои воспоминания от других или от тебя самой? – пыхтела Мари, гремя склянками у зельеварительного стола. – Во вред был поставлен или во благо? Кем, зачем? Вопросов столько, девочка, что за раз не унести… Чужое заклятье защитило тебя от ментального вмешательства, но поскольку оно по силе было практически равно тому, что послал Андрей…

– Два равноценных, но противоположных ментальных заклятья столкнулись внутри меня, – кивнула понимающе. – И получился… «бабах».

– И воронка от взрыва затянула твое сознание в глубину.

Что тут неясного? Неприятно, конечно, стать полем битвы двух самонадеянных, упрямых как бараны магов, но… Живая – и ладно.

– Не торопись вставать, освойся. В тебе очень много магии сейчас, Аврора. И она ищет выход, – Мари постучала пальцами по столу. – Если начнет кружиться голова, полежи. А я пока сообщу твоим…

– Я так рада, что ты вернулась, – призналась с сентиментальным вздохом. – И мама… Уверена, она тоже очень рада.

– Побуду с вами, пока еще есть время, – сдержанно улыбнулась целительница. – Я уже очень стара, девочка. Чувствую, что совсем скоро наконец встречусь со своим Генри. Я… так по нему скучаю. Но я дала обещание этому наглому Пламберри. Если бы не оно, давно бы отпустила этот мир.

– Обещание?

– Мерзавец взял с меня клятву, что я буду жить для этого мира столько, сколько отведено Судьбой. Буду давать ему, миру, все, что смогу, – Мари плюхнулась грузным телом на соседнюю кушетку. – А я так не хотела его отпускать… Но вот мое время и пришло.

– Не говори так, – проворчала сердито. – Маги совершенно спокойно живут до ста. А хмырь Вяземский вообще умирать не планирует.

– Ты не понимаешь, Ава, – она снисходительно покачала седой головой. – Я люблю этот мир, но для меня мучение быть в нем без Генри. Мы… как две половинки. Все мое существо тянется к нему, и это… терзает. Ты читала легенду о разделенной капле?

– Мамина любимая, – я подгребла под себя ноги и замоталась в одеяло.

– Глядя на твоих родителей, я часто вспоминаю, как было у нас с Генри. Как плавился воздух, как кипела вода, как дрожали колени от каждого легкого прикосновения, – Мари перевела взгляд на зашторенное окно. – Я ведь принадлежу к роду Хэтэвей, а мы давно породнились с Карповскими. Никогда не изучала древо Пламберри, но не удивлюсь, если в числе дальних родственников там обнаружатся Воронцовы. Иначе как объяснить такое магически сильное притяжение?

– Любовью? – хмыкнула, отставляя пустую чашку. И не заметила, как все выпила. Мари специально меня заболтала!

– Знаешь, Ава… А я бы и рада была узнать простую любовь, обычную, человеческую, – закивала целительница, смахнув слезу. – Не подкрепленную магией разделенных половин, болезненным притяжением, бесконечной тоской. Когда воздух без него становится пресным, а мир – тусклым. Потому что…

– Моим родителям повезло.

– Да. Ты все поняла, – она встала и потрепала меня по голове. – Ты умная девочка.

Мари черканула жезлом теле-маго-грамму и закрутила в воздухе. Мое жалобное «Стой!» растворилось на языке.

Мне бы еще в статусе спящей побыть! Денек-другой. Пока ответы на все интересующие папеньку вопросы не придумаются.

– Аврора! – минутой позже проревели со входа, и я мысленно договорила за него про «Андреевну, княжну Карповскую, первую этого имени, дочь бедовую и безмозглую, даже троллям на корм не годную, спонсирующую его седину и грядущий инфаркт».

Судя по мрачному виду, отец нес свежую нотацию, большую и убийственно тяжелую. За его плечом бледнело мамино лицо, то выглядывая из-за черной рубашки, то снова скрываясь. При всем желании она не могла обогнать мощный и напористый ледоход имени Андрея Владимировича Карпова.

– Я все объясню, – заявила, путаясь в одеяле и снова скатываясь с кровати на пол. Да что ж такое! – Я совершенно ни в чем не виновата, а если кто-то утверждает обратное…

– Обезьянка моя неугомонная, – меня подняли с пола всю целиком и впечатали носом в черную грудь. Понюхали волосы, дабы убедиться, что я самая настоящая и пахну, как обычно, неприятностями. И аккуратно продемонстрировали взволнованной матери, как драгоценный музейный экземпляр. – Я же говорил, что наша дочь сама справится. Без всякой экспериментальной чепухи из Эстер-Хаза.

В голосе папы слышалась неприкрытая гордость, из чего я сделала вывод, что до конца не проснулась. И все еще пребываю в мире грез.

– Прости, обезьянка. Прости, – прохрипели мне в ухо, окончательно пошатнув веру в реальность. – Это вышло случайно. Я был уверен, что ты отобьешься.

– Знаю, – я сунула нос ему в подмышку, с удобством устраиваясь на папиных руках. Если это сон, то мне он нравится. Дайте два. – И что, никаких наказаний?

– В моем кабинете давно пора сделать ремонт… Своими, так сказать, руками, – проворчал он.

– Моими.

– Твоими, – отец вернул меня на кровать.

Он и еще что-то сказать собирался, даже брови сдвинул строго, челюсть сжал решительно… Но его бесцеремонно прервали.

Дверь с грохотом распахнулась, и в палату влетели декан Осворт, тетя Мэл и… магистр Салливан с бездыханным ученическим телом на руках. Они были так заняты собственной проблемой, что не заметили другую, уже очухавшуюся. Меня, то есть.

– Мари! – рыкнул Осворт, помогая уложить посиневшего юношу на кушетку. Лицо безвольно развернулось ко мне, и я узнала Эмиля.

– Ланге снова потерял сознание на тренировке, – отрывисто объяснил Салливан, не отрывая глаз от парня. – Болезнь развивается слишком стремительно. Я говорил еще неделю назад, что каплю надо удалять!

– Говорили, Салливан, – отец быстро подошел к койке с Эмилем. Мать сжала мою ладошку и побежала следом. – Но, во-первых, это слишком большой риск. Во-вторых, моя супруга сейчас крайне слаба, чтобы проводить манипуляции с каплей. Ее не хватит на всех.

– Я изучила сферу, о который вы говорили. Укрепляющую дух, – мама добрела до кушетки и присела на самый край.

Выглядела она и впрямь измотанной. И эти тени под глазами… Неужели я всему виной? Стыдно-то как.

Удивительно, но усталость, под которой проглядывались два десятка бессонных ночей, ее совсем не старила. Напротив, мама сейчас казалась моей ровесницей.

– Думаю, у меня получится, если потренироваться, – она решительно встала и приобняла трясущуюся тетю Мэл. – И мы сможем выходить твоего племянника после того, как я удалю магическую каплю.

– Пигалица… – завел папа, собираясь выдать с десяток причин, по которым ей было противопоказано это делать. – Это риск не только для Ланге, но и для тебя. И… не для одной тебя.

– Я знаю, – спокойно кивнула мать. – Именно поэтому я схожу за венцом и попрошу у Марты и Артемиуса немного крови для восстановления. Уверена, мне не откажут.

Чувствуя себя хозяйкой положения (и действительно ей являясь), она вышла из палаты.

Я дернулась на резкий звук. Кто-то так шумно выдохнул, что дрогнула лампа на письменном столе Мари. И столкнулась глазами с троллем. Не настоящим – лондонским.

– Проснулись.

И столько облегчения было в одном шурховом слове, что у меня задрожали губы и уголки глаз смочились горячими слезами. Тетя Мэл тоже громко шмыгнула носом, за компанию.

– Ох, Аврора Андреевна, – покачал головой Осворт и язвительно добавил: – Можете не верить, но вы почти ничего не пропустили. Этот месяц был удивительно спокоен и беден на происшествия.

– С чего бы вдруг… – пробурчал папенька, явно решив, что одного ремонта с меня маловато.

– Вы хотите лишить его магии навсегда? – я сползла с кушетки и в кои-то веки устояла на своих двоих. Выдохнула, попробовала сделать шаг и медленно направилась к присутствующим.

– Это лучше, чем смерть, девочка, – выдохнула Мари. – В его капле существенный изъян, она раскрылась не полностью. Твой отец уже видел, как эта хворь забирает жизнь.

Мать вернулась, прошуршала тихо к раковине, помыла руки. Спокойно и уверенно, словно ей предстояла совершенно ординарная операция. Достала из кармана бутылек с ярко-алым содержимым и, поморщившись, сделала глоток. А затем вынула из кармана юбки старинную диадему и небрежно воткнула в волосы.

Из рассказов Роджера и подслушанных бесед родителей я знала, что наш фамильный артефакт хранится где-то в стенах Академии. Но в руки мне заветную прелесть никогда не давали, объясняя это тем, что я и без венца концентрации способна сеять хаос и разрушения. Словом, жадины!

– Отойдите немного. Каплю я еще никогда не удаляла, только раскрывала. Причем полноценную, а не сломанную, – пробубнила себе под нос мама и расстегнула рубашку на груди парня. – Потерпи, Эмиль, я буду аккуратной.

Она погладила ласковой ладонью его щеку, и та обрела здоровый оттенок. С кожи сошла синева, дыхание стало ровным. С пальцев мамы тихонько капала Сияющая материя, заливаясь Ланге в уши и рот, напитывая поры.

Я поморгала: вот точно так же она текла по моим рукам, когда… Тогда.

Но зацепиться за эту мысль не успела. Как и за тролля, с восторгом наблюдавшего за целительскими манипуляциями княгини. Потому что я вдруг отчетливо поняла, что мама тянет не за ту нить.

Нить?

Какую, к шурхам, нить?

В моих глазах зарябило от золота, что перетекало от маминых рук к сердцу Эмиля. Его тело открывалось, являя пучки тонких ниточек.

Некоторые переплетались друг с другом. Другие оборванными хвостиками тянулись вверх, к теплым ладоням, дарящим облегчение. Они наматывались на мамины пальцы, ища покоя и утешения. Они были самой магией. Чужой, но такой родной.

– Стой, мам, ты не за то тянешь, – я подошла ближе и накрыла ее ладонь своей. – Смотри: эта нить целая, она идет вот отсюда, – я указала на кадык и провела пальцем вниз, – вот сюда. Вполне рабочая, крепкая. Не нужно ее обрывать.

– Ава, ты сейчас о чем? – уточнил отец, всматриваясь туда, куда я показывала. – Какие, к троллям, нитки?

– А вот эти нуждаются в перевязке, – я уже увлеклась процессом и, подцепив с маминых пальцев два хвостика, аккуратно их соединила.

Нет, я, конечно, никогда не тяготела к порядку и была широко известна спонтанными взрывами и разгромами… Но зачем доламывать то, что можно починить?

– Так удобно? – мама раскрыла ладонь, позволяя мне получше разглядеть тончайшее кружево золотых лент.

– Да, пожалуйста, так подержи, – я шумно засопела, концентрируясь на том, что вижу.

Из-за слепящего сияния было непросто разобраться в этом клубке. Я щурилась и пыталась наощупь найти следующий оборванный хвостик.

На мою голову упала приятная холодная тяжесть, и стало легче. Нити очертились четче, а свет смягчился и перестал резать глаза.

– Так лучше?

– Угу, спасибо, – задумчиво пробормотала и, покусывая нижнюю губу, вытянула наконец виновницу всех бед. Я сразу поняла, что это она, пакостница, перегрызает нити! – Попалась, которая кусалась!

Я продемонстрировала всем прозрачного безголового червячка, нервно извивавшегося в моих пальцах. Но никого не проняло, судя по недоуменным физиономиям. Так что я просто растерла негодяя ногтем и стряхнула на пол. Потом уберут.

– Еще пару осталось соединить, и будет как новенькая.

– Кто, Ава? – уточнила Мелисса.

– Капля, конечно, – я затянула последний узелок и перевела глаза на мать. – Ты видела, какой паразит там сидел и нити перекусывал?

– Нет, обезьянка. Боюсь, что и паразита, и нити видела только ты, – развела она руками и поправила на моей голове венец. Ух ты, мне все-таки дали поносить древнюю корону! – Вот, выпей.

Мне под нос сунули бутылек с ну очень подозрительным содержимым. Кровь Валенвайда? От которой мой дед до сих пор, спустя столько лет, плюется?

– Ну уж нет, спасибо. Такое сами…

– Пейте! Сейчас же, – сурово выдал вдруг Салливан, подошел, нагло схватил за подбородок и, под мой возмущенный вой, вылил содержимое в упирающийся рот. – Вы только что за пару минут с невероятным энтузиазмом опустошили весь свой резерв и даже этого не заметили!

Нотации. Как я по ним скучала.

– Не понимаю, как вы, Карпова, еще на ногах…

«А я и не стою», – с улыбкой подумала я, снова проваливаясь в спасительную черноту. В которой нет ни тролльих нотаций, ни демонических, ни гоблинских, ни даже шурховых…