Глава 11. Ой, мороз, мороз…

— Боярышня! Боярышня! Где ты была?! Я повсюду тебя искала!

Прошка выглядела напуганной и суматошно трясла руками, будто обличала меня во всех мыслимых и немыслимых преступлениях. Я рассеянно ответила, продолжая перебирать отрезы ткани в сундуке:

— Я в туалет ходила.

— Господь великодушный! Спаси и сохрани меня и мой ум!

Она с размаху села на постель и ядовитым тоном спросила:

— А меня не могла разбудить?

— А нафига? То есть, зачем?

— Глупая, ой глупая-я-я! Ну, как ты не понимаешь! Нельзя тебе одной ходить по городу! Никак нельзя! Вдруг кто нападёт да злодейство учинит? Видать, не спать мне больше… Тебя сторожить буду!

— Прошка, не трещи. Лучше помоги мне.

— А что ты делаешь? — она подошла, уперев руки в боки, нависла надо мной карающим мечом.

— Ищу ткань потоньше и помягче.

— Платье, что ль, решила сшить?

Прошка сунула руку между моих и без колебаний вытащила толстенький длинный рулон светло-серой ткани:

— Во, пойдёт?

Я схватила отрез, пощупала, погладила и улыбнулась довольно:

— Отлично! Давай ножницы, иголку, нитки, будем шить!

— Что шить-то? Мерки снять надо спервоначала!

— Трусы, Прошка, трусы!

— Чёй та? — не поняла она. А я только отмахнулась. Ну нафиг. Жопу морозить надоело. Возвращаясь из туалета, я три раза поскользнулась на чуть подтаявшей и снова обледеневшей тропинке, два из которых завершились многострадальным моим седалищем в сугробе. Достало! Хочу трусы. И штаны. И сапоги на нормальной подошве антигололёд. И вообще…

Что вообще, я додумать не успела, потому что в горницу ворвалась Фенечка с Кусем на руках. Сунула мне зверька, который тут же наследил мокрыми лапками на ткани, и принялась жестикулировать. Прошка непонимающе смотрела на девочку, а потом лицо её просветлело:

— Да ты что! Не может быть! Сразу две?

Фенечка довольно закивала, а мне стало интересно:

— Чего две-то?

— Две невесты покинули сегодня утром стены Белокаменной! — торжественно объявила Прошка. — Оказались попорченными.

— Да ты что? — я посадила Куся на крышку сундука и философски пожала плечами, разворачивая ткань: — Баба с возу — кобыле легче.

— Ты могла бы сейчас тоже возвращаться в Борки, — съязвила Прошка.

— Но я здесь. И мне нужны трусы.

— Боярышня, голубонька моя, ты мне расскажи, что это такое? Куда его надевают? На голову ль, на руку? — взмолилась Прошка, которой надоело слышать незнакомое слово. Я хихикнула:

— На жопу, солнце моё! На жопоньку!

— А пошто? — в глазах девчонки отразилось искреннее недоумение, и я вздохнула. Пошто-пошто… По то! Привыкла я к трусам. Ну хотя бы к стрингам. А так — хожу как голая, даже если юбкой всё прикрыто… Нет, всё-таки привычка — вторая натура. Вон они тут все привыкли без белья. Даже Стоян голышом упражнялся, а ведь в трусах удобнее и теплее, не отморозит свои фаберже!

При воспоминании о нагом послушнике и об украденном поцелуе всё внутри снова сладко сжалось, затомило, натянулось… Мать моя женщина, в этом диком краю я становлюсь отпетой нимфоманкой, скоро вообще на мужиков буду бросаться! Даже пока незнакомый княжич покажется мне по меньшей мере Крисом Эвансом, если так будет продолжаться…

Разложив ткань на постели, я примерилась к куску огромными тяжёлыми ножницами и отхватила приличный шмат. Где бы взять мелок, чтобы нарисовать выкройку? Огляделась, но ничего похожего в горнице не нашлось. Разве что по белёному боку печки пальцем повозюкать… Печка! Точно!

— Прошка, дай мне уголёк, пожалуйста!

Девчонка закатила глаза по привычке, но послушно полезла за заслонку, выхватила кусочек обугленной щепки и протянула мне:

— Ой, боярышня, чую, затеваешь дикость...

Примерившись щепкой к ткани, я весело заявила:

— Дикость — это без штанов по морозу бегать! Сейчас нарисую красоту, посмотришь! Ещё себе трусы запросишь.

Прошка быстро закрестилась, бормоча:

— Упаси меня Господь...

Мерку с себя я сняла ниткой. Худо-бедно получилось. Нарисовала ластовицу, а к ней прилепила два одинаковых треугольника. Накинула пару сантиметров на припуск для подгиба и полюбовалась на выкройку. Сказала:

— Ну, он сказал: «Поехали!», он махнул рукой, — и решительно откромсала лишнюю ткань.

Девочки следили за мной широко открытыми глазами, всё ещё не понимая, что из всего этого выйдет. А я посмеивалась про себя. Толстая игла из кости, походу, рыбьей, безбожно тянула ткань, но мне всё было нипочём. Мои трусики, трусишки! Наконец-то будет, чем прикрыть жопку!

— Это точно не на голову, — убеждённо сказала Прошка. Фенечка закивала, заглядывая мне через плечо.

— Некоторые этим думают, — буркнула я, уколов палец острием древней рыбы. Имела в виду себя, конечно. Только тем местом, на которое надевают трусы, я могла соображать, когда села гадать на суженого...

Дверь распахнулась без стука, и мы все втроём вздрогнули. Макария заглянула в горницу, не рискуя втиснуть своё толстое тело в комнату, и сказала тоном, исключающим пререкания:

— Боярышня, на заутреню, после княгиня объявит первое состязание для достойных невест.

И удалилась, развернувшись в проёме, как испанская каравелла под пушками пиратов. Я глянула на начатое шитьё, потом на Прошку. Та засуетилась, разыскивая платье понаряднее, шубку, кокошник с платком, а Фенечка подсела ко мне, показала на иглу и себе на грудь. Потом наморщила лоб и развела руками. Надо объяснить, раз уж она предложила завершить мои трусы.

— Смотри, вот эту часть пришиваешь посередине. А по краям с обеих сторон надо подшить так, чтобы можно было продеть ленту. И шовчик должен быть аккуратным, а то мне потом там всё натрёт нафиг.

Фенечка кивнула с таким серьёзным выражением мордашки, что я не выдержала и чмокнула её в щёчку. Обречённый вздох Прошки был мне ответом. Так как мне порядком поднадоели её моралистское дыхание, я встала в боевую позу и сказала строго:

— Параскева!

— Ась, боярышня? — живо отозвалась она, и я поняла, что она тоже всё поняла.

— Прекрати вздыхать при каждом моём жесте. При каждом слове. При каждом поступке, который выходит за рамки твоего понимания.

— А я чё, я вот платьишко… — пробормотала девчонка, опустив глаза.

— Платьишко — это отлично. Но я попала сюда не по своей воле, мне всё происходящее совершенно не нравится. А теперь слушай. Я тебе обещаю, что пройду все состязания и выиграю, хотя мне нафиг ваш княжич не сдался! А ты взамен прекратишь меня третировать и будешь всячески помогать. Договорились?

И протянула ей руку. Прошка диковато взглянула на мою ладонь, потом на меня. Осторожно пожала пальцы, отдёрнула руку и ответила:

— Договорились. Хочешь чудить — чуди, только не при народе. А так мы завсегда с тобой согласны.

— Ну вот и хорошо. Давай своё платье, что там ещё… Блин, мы теперь каждый день будем ходить в церковь?

— А как же, голубонька, — с готовностью сказала Прошка, помогая мне натянуть кусок ткани поверх рубахи. — Господу надобно молиться, кто же ещё поможет, как не он? Ты бы помолилась перед первым испытанием, поглядишь, как будет легко его пройти!

— Все будут молиться, Прошка. Все невесты. И каждая за то, чтобы победить и стать женой княжича, — пробурчала я. Уроки религии мне не нужны. Пока что бог для меня ничего не сделал.

Солнечное утро искрилось мириадами блёсток. Морозный воздух холодил тело изнутри, через лёгкие, а ещё наполнял его живостью и озорством. Хотелось набрать полные горсти снега, слепить его между ладоней и швыряться в прохожих, в чопорных, хотя и ещё юных девиц, которые всерьёз боролись за право прожить короткую, полную беременностей, родов, боли и кротости, жизнь с невзрачным княжичем Белокаменной. Хотелось орать на весь мир: «Свободу попугаям!» и жечь лифчики… Впрочем, их у меня не было. К сожалению. Поэтому я со вздохом подавила феминистический порыв и степенно двинулась вслед за Макарией и цепочкой таких же гусынь, как и я.

В церкви княгини не было. Княжич тоже не явился. Поэтому заутреня была покороче, но от этого не стала менее занудной. Я снова оказалась рядом с курносой брюнеткой которая сегодня была разодета, как на праздник. Выглядела девушка милой и незлобивой, поэтому я решилась завязать с ней разговор на вызоде с молебна. Спросила про княгиню с княжичем.

Девушка рассмеялась тихонько, чтобы не привлекать внимания, и ответила:

— Так ведь видели нас в перый день. Хватит. Они в своей молельне, мы в общей церкви, теперича только на состязаниях на княгиню налюбуешься. А княжича, может, и вовсе не увидишь.

— Разве ему всё равно, на ком жениться? — удивилась я.

— А в чём разница-то? Что одна девка, что другая — промеж ног одно и то же! Бают, сговорили уже ему княжну, да тут вдруг смотрины...

Она огляделась по сторонам, приблизила голову к моей и шепнула:

— Камней у Самаровых полны сундуки, а плодородия в чреве нет.

Потом улыбнулась и поклонилась легонько:

— Меня Филоменой звать.

— Красиво! — оценила я. — А меня Евдокией.

— Ох, с радостью поменялася бы с тобой именами, — прыснула она. — А то меня дома мамушки Филькой кличут, а тебя, небось, Дусенькой!

— Да один хрен, — махнула я рукой. — Ты откуда?

— С севера, со Старогородской земли. Батюшка мой там купеческим делом занимается. А ты боярышня, так ведь?

— Вроде так, — усмехнулась я. Все эти звания-названия для меня были просто словами, а этом мире, походу, много значили. И я вежливо добавила:

— Из Боркова Городища.

— Это значит, я тебя должна кланяться, — легкомысленно заявила девушка. — Батюшка всё говорит: кланяйся, дочка, кланяйся, спина не отломится.

— Не надо мне кланяться, — пробормотала. — Пока что мы тут на равных.

— И то верно! — засмеялась Филомена.

Завтрак снова радовал изобилием. На сей раз было много пирожков с куриным мясом и со свининой. На убой нас решили откормить, что ли? Стану княгиней — научу их готовить лёгкие завтраки из нормальных продуктов. Одно хорошо: всё, что сейчас стоит на столе, может зваться гордым словом «био». Ни тебе химикатов, ни ГМО, ни гормонов, сплошной натурпродукт и ручное производство. Радуйся, Янка, точно на пользу пойдёт.

Княгиня снова явилась после того, как все поели. Наверное, она специально рассчитывает время визита к невестам, чтобы не лишать их аппетита. Потому что мы опять замерли, будто подавленные её волей. На сей раз женщина специально крутила пальцами амулет на горле. Только я ничего не почувствовала. Может, Кусь меня иммунизировал?

— Господь с вами, благочестивые девицы, — молвила княгиня (именно молвила, я только сейчас поняла смысл этого слова). — Первое испытание начнётся ровно в шестой час у городской стены близ церкви. Как рачительная хозяйка своих земель, желаю отсеять зёрна от плевел, посему первое испытание суть самое важное. Да поможет вам Господь, да пребудет он с вами в своих молитвах.

И ушла, качнув юбками платья.

Филомена схватилась за грудь, выдохнула и прошептала:

— Как она меня пужает!

— Да ну… Что она может сделать? — я пожала плечами и сунула в рот последний кусочек шикарнейшего жирного пирожка с нежненькой тушёной свининой.

— Она мысли чита-а-ает, — жалобно протянула девушка и сморщила носик. — Это страшно!

— А если нет? Если это просто слухи?

— Не желаю их проверять на себе, — Филомена поёжилась и стянула на груди тонкую вышивку рубашки.

Макария заняла место княгини и хлопнула в ладоши:

— Девицы, пора! Покуда доберёмся, солнце в зените будет.

— А что за состязание? — раздался тихий голос одной из близняшек. Толстая тётка нахмурилась:

— Знать вам то не нужно. Дойдём, там узнаете! А ну-ка, живее, живее, чисто рыбы снулые!

На дворе шёл снег. Тяжёлые мокрые хлопья, косо падающие под ветром, засыпали наши недавние следы. Были бы в лесу — точно бы потерялись с таким снегопадом. Но в городе жизнь кипела, и я подозревала, что движение народа в сторону реки было вызвано исконно русским желанием поглазеть на любые забавы. В данном случае, забавой было состязание невест. Глазеть будут на нас.

Прошка подобралась ближе, поднырнула под локоть и зашептала:

— Боярышня, ты не торопися, пущай первыми другие пройдут, так ить легче будет!

— Я, Параскева, первой даже на экзамены ходила, — отмахнулась. — Не бзди, всё будет хорошо!

— Ой-ой, — по привычке заголосила она, только шёпотом, и отстала.

Стало страшновато. Чего мы, интересно, ищем у реки? Рыбу ловить будем? Мало ли что может придумать сумасшедшая старуха… Глянув на Филомену, я заметила, что она побледнела и как-то вся сжалась. Уж она-то знает лучше обычаи этого мира… Может, в курсе, в чём будет заключаться состязание? Но перекинуться словечком не удалось — Макария обвела девушек таким страшным взглядом, что мы предпочли заткнуться. Все.

Когда мы подошли к той самой двери в стене, через которую я попала на берег, когда увидела Стояна вблизи, княгиня со свитой бабок-повитух уже ждала нас там. Сидела в вычурном кресле, расправив юбку и полы тяжёлой шубы. От снега её защищала меховая шапочка, под которой был повязан синий платок с узорами. От платка лицо немолодой женщины стало узким и строгим, а глаза блестели странным светом. Будто желали нас просветить наподобие Х-лучей. Но версию о суперспособностях княгини я всё же отмела. Подумала — как она принимает всерьёз все эти смотрины и состязания… Речь идёт о её сыне, которого, кстати, нигде не видать. Вот уж кому пофиг так пофиг!

Выстроившись в рядок, мы замерли под взглядом тёмных глаз. А княгиня заговорила:

— Скорбь и горе владеют мной, но не умаляют желания передать княжество сыну. Для этого он должен разделить бремя власти с достойнейшей женщиной. С той, которая верит так же глубоко и истово, как я, как он. Которая сможет защитить потомство, наследников, что ей подобает родить в добром здравии и твёрдом уме. Посему…

Она обвела нас всех вместе и каждую по отдельности рукой:

— Вы искупаетесь в проруби со словом Божьим на устах. Это моё повеление и первое испытание.

В рядах невест ощутились шатание, разброд и паника. А если серьёзно, то девушки пребывали в шоке. Шепоток побежал по губам:

— Побойтесь Бога!

— Мороз, снег, какое тут купание?

— Мы все свалимся в лихорадке…

— Так не можно, никак не можно…

Я подняла голову к небу, поймав языком несколько снежинок и улыбнулась. Главное — слово божье на устах, но у меня его нет. Поэтому я пойду в прорубь с именем папы. Как Жанна Д’Арк под флагом. Выдохнула. Ну что, уже начинаем или ждём кого?

Глянула на девушек. Никто не торопился к проруби. Ну, в принципе, они правы: температура воздуха навскидку где-то десяток ниже нуля плюс минус градус погрешности, снежок, ветер — не ледяной и порывистый, но довольно вредный. Я поёжилась. Ну, Янка, быть тебе первопроходцем. Не зря же я когда-то с папой занималась закаливанием и купалась в проруби в Крещение… Давно это было, правда, лет десять назад, но забыть нельзя, как велосипед.

Я сбросила шубу с плеч, разухабисто, как пьяный десантник. Сто грамм не помешало бы, конечно, но никто не предлагал. Прошка скользнула змейкой, запричитала тихонечко:

— Куда ж ты, куда? Погодь! Не лезь!

— Молчи и будь наготове.

Платье, валенки и онучи — всё приземлилось в руки девчонке. Раздевалась я быстро, не глядя на остальных. На берегу послышался гул, и он был явно одобрительным. Болельщики! Воодушевлённая, я ступила на снег босыми ногами и зашипела, как кошка, но сдержалась от других проявлений недовольства. Сейчас ступни привыкнут… Рубаха вот только будет мешать, слишком длинная. Страховать кто-нибудь, интересно, собирается? Или плюхайся как хочешь, а если отнесёт в сторону, лбом лёд пробивай? Одна из старух дала мне в руку зажжённую свечу, а я поймала краем глаза весьма заинтересованный взгляд княгини. Ну и чего пялиться? Садистка какая-то… Ладно, пошла.

Мне хотелось бежать по снегу, чтобы меньше морозить ноги, но я не знала, каковы правила. Поэтому пошла на всякий случай быстро, но шагом. Спустилась с мостков на лёд и приблизилась к проруби, у которой стоял мужик в тулупе с верёвкой в руках. В глазах я заметила мелькнувшую жалость, но лишь на миг. Он протянул толстую верёвку и пробурчал:

— Обвяжись-ка, не то по весне лишь найдём.

— Подожди, — отрывисто бросила я, подбирая подол рубахи. Блин, как-то завернуть надо, чтобы не болталась в воде, а то плавать будет неудобно. Мужика, видно, мой недостриптиз удивил, потому что я услышала озадаченное хмыканье. Пришлось протянуть задний подол между ног и связать узлом с передом на лобке. Как купальник вышло. Ну и отлично. Я подпоясалась верёвкой, удачно вспомнив простой морской узел (спасибо, папа, вот никогда не думала, где пригодятся твои наставления!), и шумно выдохнула. Повернулась к дыре во льду, посмотрела на тёмную мутноватую воду и вдруг осознала, что я готовлюсь сделать. Блин…

Когда я соскочила с края льдины, вода обожгла всё тело сразу. Дыхание перехватило, и я не смогла бы выдавить ни слова, даже если бы очень сильно захотела. Только орала в голове, и ор был не слишком приличный. Цензурными были только предлоги… Как же холодно! Как холодно, твою мать! Мать твою, туда, обратно и налево! Но включился рефлекс, и я судорожно задвигалась, чтобы хоть немного согреться. Не окунать голову! Не паниковать! Дышать! Сколько там надо плавать? Можно уже вылезать?

Верёвка натянулась, и меня подтащило к краю. Раскрыв глаза, я увидела протянутую ладонь в грубой варежке, уцепилась за неё, подтянулась на льду и коленом встала на край. Ух ты ж… Йопанный в рот! Рук и ног я почти не чувствовала, как они работали — не знаю, наверное, это было беспорядочное броуновское движение, потому что из порядочных я могла выдать только стук зубами и тихий, но отчётливый мат, запрещённый к публикации в СМИ у меня на родине.

Мужик подтолкнул меня к берегу, и я побежала, периодически встряхиваясь, как мокрая собака. Выжать рубаху… Растереться… Горячего… Сесть на печку… Где, сцуко, эта Прошка?!

Она встретила меня на берегу, тревожно спрашивала что-то, но я даже слушать не стала — выхватила платье из её рук и принялась растирать руки и ноги, потом завернулась в накинутую на плечи шубу и побрела к княгине. Стуком зубов можно было разбудить мертвецов со всей округи. Болельщики молчали, и это было странно. Могли бы и покричать, шапки в воздух побросать… Для моральной поддержки, так сказать.

Старая садистка встретила меня прищуром глаз, но особо я разглядывать её не стала. Дала б уже отмашку, что ли? Дрожь перешла в ощутимый озноб, я просто тряслась перед княгиней, как цуцик на морозе, а она только кивнула, зараза:

— Боярышня Борковичева прошла испытание. Кто будет следом?

Вот тут я и познала счастье народного восторга. Толпа горожан взорвалась (да, именно так — бум, и уже орут) возгласами восторга и поддержки. Ну, теперь-то поздно уже… Я сразу даже не сориентировалась, куда идти, да и уши заложило от воплей. Хорошо, что Прошка не растерялась и подхватила под локоть, потащила куда-то. Куда — я не видела, да и мне было уже всё равно. Лишь бы в тепло...