Глава 12. Вот кто-то с горочки спустился…

Прошка всё-таки оказалась умницей. Она доволокла меня почти бегом до амбара, вспихнула в прямом смысле этого слова на второй этаж, уложила в постель под две шубы, сгоняла за дровами, до духоты натопила печку и послала Фенечку, которая только смотрела большими глазюками на всю эту суету, за горячим чаем из липы, мяты и мелиссы с мёдом.

Я совершенно не чувствовала себя больной — пробежка после ледяной воды согрела отлично — но моя наперсница решила иначе. Ещё и прикрикивать начала, когда я попыталась встать. Решив не перечить Прошке, я валялась, пила чай и с удовольствием наблюдала за Фенечкой, которая быстро-быстро вышивала красивый и простой геометрический узор на ленте, которую планировалось вставить в мои новые трусики.

Приключение в проруби уже казалось мне несусветной глупостью. Ведь полезла же, моржиха недоделанная, первая, всегда первая, только вперёд, чо! Интересно, повторил ли кто мой подвиг? Хотя по накатанной дорожке идти легче, но мне вдруг стало страшно за Филомену. Вот за кого я не боялась — так это за княжну Самарову. Та, небось, окунулась в прорубь с неприступным высокомерным взглядом и после прошествовала припасть к ручке княгини. Представив такое, я мрачно вздохнула. Самарова была самой серьёзной конкуренткой, и, если бы не Прошка и не Борки, я даже не стала бы трепыхаться. Пусть сами между собой играют в свои игрушки. Но я дала слово… Глупо, ага, а всё равно уже ничего не поделаешь. Да и замужем за княжичем, будущим князем, жить не так уж плохо. Всё лучше, чем за Яромиром.

Я запустила пальцы в бархатную шубку Куся, который согревал меня изо всех своих маленьких сил, и подумала, что стоит наведаться в казармы или куда там поместили мою дружину. «Моя», блин, дружина… Совсем я привыкла к этому миру или что?

Дверь скрипнула, и появилась Прошка с кувшинчиком, от которого поднимался пар и шёл восхитительный запах сбитня на травах. Вот, пожалуйста! Я даже научилась распознавать запах напитка…

— Что я узна-а-ала! — загадочно протянула девчонка, ставя кувшин на сундук и плюхаясь рядом.

Мы с Фенечкой одновременно повернули к ней головы, и я могла поклясться, что выражение глаз у нас тоже было одним и тем же — любопытным.

— Говори уже, не держи в себе, — проворчала я. — Видно же, что хочешь высказаться!

— Когда мы убегли с берега греться, там такое началося! Ты-то, боярышня, красиво окунулася, а что другие невесты вытворяли!

— Меня интересует, сколько из них выбыло из соревно… состязания, в смысле.

Но Фенечка подтолкнула меня плечом сердито — мол, не мешай слушать, и Прошка самозабвенно принялась делиться сплетнями.

После меня в прорубь ломанулась Филомена. Вынесли её без памяти, как и обеих близняшек. Зато княжна Самарова не посрамила мою честь: всё сделала именно так, как я и представляла. С каменным лицом окунулась, чуть не потеряла сознание, но выдержала испытание. Ещё одна девушка, из богатого боярского рода, долго и громко молилась с земными поклонами, а потом прыгнула в воду и выскочила оттуда с непристойным ором. Остальные четыре девицы устроили скандал с истериками, валялись в ногах у княгини, бились о снег в конвульсиях, но даже подола не замочили.

Всё это представление Прошка разыграла чуть ли не в лицах, да так талантливо, что мы с Фенечкой хохотали, не скрывая ни злорадства, ни уморы. Потехи ради и развлечения любимой боярышни для, девчонка даже рухнула на колени, сложив руки в молитвенном жесте и подвывая в полный голос слова божьи. А потом показала, как одна из четверых не прошедших испытание пинает свои ларцы и сундуки от злости и досады. В общем, посмотреть было на что. Но меня интересовал другой вопрос, который я и задала Прошке:

— Слушай, но зачем купание в проруби? Неужели не было чего попроще, чтобы удостовериться в выносливости кандидаток? Или княгиня проверяла нас на послушание?

— Ой, и правда! Ведь ты знать не знаешь!

Прошка присела рядом, протянула мне глиняную кружку со сбитнем и быстро перекрестилась:

— Ведь князь наш, брат старшой княжича, преставился как раз на Святого Николая Чудотворца. А как преставился — потонул в реке, аккурат в том месте, где вы купалися…

У меня аж озноб пробежал по коже. Надо же… Теперь понятно, отчего скорбь и горе. Потерять сына — это страшно.

— Княжич наш маленькой с матерью своей, княгинюшкой Настасьей, гулял на берегу, а как в прорубь упал — одному Богу известно. Ну та и бросилась за ним, ан её вытащили беспамятную, а мальчонку не смогли. Князь за ним — и не выплыл… Как ни искали их баграми, так и не нашли, не сподобилися…

— Ужасы какие-то… — пробормотала я, кутаясь в шубу и прижимая к себе растревоженного Куся. — Ну, а мать? Выжила?

— Померла от лихорадки, болезная… И в себя не пришла, да и лучше так, чем знать, что чадо утопло и муж за ним следом. Ждала княгиня Ольга, выживет ли Настасья, ведь носила меньшого, тот бы стал князем, коли бы родился на свет, да не позволил Бог. Пришлося Ольге созывать смотрины и жену искать для брата покойного князя…

Прошка грустно вздохнула и утерла слезу, потом махнула рукой:

— Так-то. Видать, желает княгиня проверить будущих жён огнём, водой и медными трубами.

— Вот в проруби купнулись, и их осталось шесть, — тихо сказала я.

— Что?

— Ничего. Так, сама с собой. Слушай, а не говорили, какое следующее испытание?

Прошка помотала головой:

— Ты пей сбитничек-то, пей! Не дай Бог, разболеешься после проруби, с меня же Анфиса семь шкур спустит!

Я только отмахнулась, глотая сладкое питьё:

— Что я, себя не знаю? Всё будет норм.

— Да виданное ли дело — нырять в ледяную воду!

— А что, у вас на Крещенье не купаются в проруби? — вдруг удивилась я. — У нас купаются…

— Язычники купаются, голубонька! — ужаснулась Прошка. — Наш батюшка может и кадилом в ухо заехать, ежели ты ему об этом скажешь! Вот как простой люд отгуляет святки, маски поганые сымет да начнёт каяться, в прорубь лезть, а надо бы в церковь сходить, покаяться, молебен отстоять да земные поклоны отбить, да исповедаться, да причаститься… А то вон чего удумали — купаться!

Её глаза заблестели каким-то яростным огнём. Мне стало не по себе — Прошка, оказывается, рьяная христианка! Да мало ли… Она хорошая девочка, пусть верит, во что ей нравится. Только пусть верит потише.

— Ладно, ладно, — примирительно ответила я. — Фенечка, как там мои трусы? Готовы?

Мелкая сделала последний стежок, перекусила нитку зубами и торжественно показала нам готовую тряпку. Я подняла брови: даже если этому изделию было далеко до модных стрингов или тангов, которые я носила дома, оно получилось симпатичным, кокетливым и единственным в своём роде. На сером фоне расцвели красные цветы необычной квадратной формы, ластовица была пришита крепко и аккуратно, ленточки нежно-алого цвета чуть присобрали треугольники ткани. Постаралась Фенечка на славу. Как для себя.

Я расчувствовалась, притянула девочку к себе:

— Ах ты ж моя рукодельница! Просто прелесть! Знаешь что — мы тебе такого жениха найдём! Будет тебя на руках носить!

Фенечка засмущалась, спрятала покрасневшее от удовольствия лицо мне подмышку и засопела там, довольная. Прошка же упёрла руки в боки и нахмурилась:

— Чёй то Феньке жениха сразу? Она мала ещё! А мне?

— И тебе найдём! — сегодня я была готова осчастливить весь мир. — А Фенечка — вообще находка для мужа. Прикинь, всё умеет делать, хозяйственная, и молчит! Да это же счастье!

Прошка задохнулась от ревности, но ничего не сказала. А я стала решительно выбираться из-под мехов. Пора примерить обновочку!

— Куда?! А ну, лежи! — попыталась остановить меня Прошка, но разве ж я послушаю? Встала на ноги, задрала рубаху до груди и, зажав подол подбородком, натянула на себя трусы. Фенечка бросилась завязывать ленточки с одной стороны, Прошка, чтобы не уступать сопернице, — с другой, а я только вздохнула:

— Эх, зеркало бы сейчас… В полный рост…

— Есть зеркало, есть! — вскинулась Прошка и закопалась в сундуке. Вытащила маленькое зеркальце для лица и сунула его мне в живот. Я настроила нужный угол и залюбовалась подтянутыми мышцами, плавной линией бёдер, на которых так красиво лежали, свисая вниз, ленточки бантов. Э-э-э-э, секси-леди! Поменяв положение ног, снова глянула. Матвей бы одобрил, я его знаю. А вот кто одобрит или даже увидит тут? Только девчонки… Напрасная трата усилий и ткани…

Дело близилось к ужину, и у меня засосало под ложечкой. Жра-а-ать! Особенно после купания, отогревания и всяких сбитней с травяными чаями. Опустив рубаху, я деловито осведомилась:

— А мы есть сегодня будем? Собираться в столовой? Или все болеют, и еду никто не готовил?

— Так я принесу, лапонька моя! — с готовностью вскочила Прошка. Но я покачала головой:

— Во-первых, мне хочется видеть других невест. Самой на них посмотреть. А во-вторых, чего ты будешь таскаться с тарелками на второй этаж? Спустимся и поедим нормально.

Даже если Прошка и была недовольна, высказать это она не решилась, помня отпор сегодняшнего утра, и без единого вздоха принялась меня одевать. Фенечка тоже нарядилась в перешитое из моей одежды платье и была готова следовать за нами. Кусь намывал гостей, тёр лапкой мордочку и посматривал на нас хитренько. Впрочем, у этого зверька всегда было такое выражение мордочки. Небось, опять решил сбежать и погулять на свободе. Я наклонилась к кото-совёнку, погладила его и сказала ласково:

— Главное, никому не попадайся на глаза, Кусёныш! И возвращайся скорее.

Уж лучше бы собакой был, честное слово, подумала я, спускаясь по узкой лестнице на первый этаж. Тогда можно было бы его брать с собой… А так… Думай, переживай, что может случиться с милым зверёнышем в городе, полном недоброжелательных людей… И вдруг осознала: ведь то же самое чувствовала моя мама, отпуская дочь одну в школу, на тренировки по дзюдо, в магазин. Как она должна была волноваться! А мне всё было нипочём. Дети думают, что они бессмертны…

В столовой сидели на лавках служанки и чесали языками, совершенно не стесняясь Филомену и княжну Самарову. Когда я вошла, девки зыркнули исподлобья, замолчав на секунду, а потом принялись за прерванный разговор.

— А Настька-то, Настька! Слышали её? Грит, боярышня, да я б за тя нырнула б, токмо б сказала!

— Так ить Настька уж с каким-то хлопцем туточки миловалася…

— Хотела в Белокаменной жить, да не срослось.

— Боярышня ейная больно пугливой оказалася!

Незаметно покачав головой, я подсела к новой подруге. Филомена выглядела не лучшим образом, но держалась изо всех сил. Улыбнулась мне застенчиво, сказала:

— Ох уж эти испытания…

— Слышала, что ты тоже нырнула.

— Кабы не нырнула, собирала бы сундуки да обратно на Север бы вратилася, — кротко ответила девушка. — А батюшка строго наказал туточки жениха найти.

— Суровый он у тебя, — осторожно заметила я. Филомена протянула мне кусок пирога с мясом:

— Не суровый, а деловитый. Хочет туточки укрепиться с торговлей. А как лучше, ежели не через собственную дочь?

— Спасибо. А чем он торгует?

— Меха северных зверей, кованые замки, копья, — вздохнула Филомена. — А этого и туточки хватает… Твоя шуба вон — ах как хороша!

— Реклама — двигатель торговли, — задумчиво заметила я. — Знаешь, на каждый товар найдётся свой покупатель, если правильно его пропиарить.

— Чего?

Серые глаза с тёмным кантиком по радужке глянули непонимающе, и я быстро поправилась:

— Ну, возвестить всему городу, что меха ваши самые тёплые, потому что северный зверь живёт на большом морозе. А замки сделаны иноземными мастерами, поэтому изысканнее и надёжнее.

— Как интересно, — Филомена подалась ко мне. — Думаешь, сработает?

— Всегда это работает.

— Напишу батюшке письмецо, пожалуй. Всё, как ты говоришь, опишу. А ты, когда станешь княгиней, уж не позабудь обо мне!

Я усмехнулась, покачав головой:

— Так-таки и стану! На чём нагадала? На картах или на воске?

Филомена наклонилась ко мне и зашептала горячо:

— Станешь, станешь, не сомневайся. Мы вам с княжной туточки не помеха, уразумела я, что надо княгине Ольге. Ить невестку с характером, а не безответную родильницу… Ты с Самаровой поборешься, а мы уж как-нибудь себе женихов найдём средь боярских сынков. Видала я их, есть хорошие мужчины, как не быть! А тебе уготована великая судьба, тебе быть княгиней Белокаменного, не Самаровой.

— Перестань, — я помотала головой, отложив пирог. Даже неприятно стало — будто за меня всё уже кто-то решил. А ведь я сама ещё не была уверена, нужно мне это замужество или нет… Яромир, конечно, хамло и собственник, но из себя мужик хоть куда, а княжича того один раз видела, и то мельком. А выходить замуж по расчёту за непонятного мямлю мне не хотелось даже из-за денег, не то что из-за какого-то княжества. Поэтому я строго глянула на Филомену и сказала твёрдым голосом:

— Что будет, то и будет, не нам решать. Не слышала ли ты что о следующем испытании?

— Что ты! Княгиня никому не рассказывала, как будет невест проверять, — вздохнула девушка, наблюдая краем глаза за неподвижным лицом Светланы. Та поражала своим спокойствием, словно ей было насрать на смотрины, на княжича и на княгиню вместе взятых. Она ела пирог, запивая его травяным отваром, смотрела прямо перед собой, спину держала прямо. Всем телом, поведением, молчанием показывала, что ей насрать и на нас тоже. Её служанка, опрятная девица с некрасивым топорным лицом сидела позади хозяйки, не участвуя ни в сплетнях остальных, ни в ужине. Походу, Самарова и есть лучшая партия для княжича. Мямля и ледышка. Отличная пара.

После ужина мы с Прошкой поднялись в горницу. Спать здесь ложились рано, как я не привыкла. Световой день закончился — пожалуйте в постельку, боярышня. Но сегодня вредная девчонка решила меня перехитрить. Взяла шубу и легла поперёк порога. Как будто это меня остановит, если захочу выйти прогуляться…

— Уймись, Параскева! — сказала я ей с кровати. — Посмотри на меня, я сплю. Я никуда не собираюсь.

Она не ответила, только зыркнула исподлобья и улеглась головой на согнутую в локте руку. Отлежит себе все косточки, но так ей и надо.

Я и правда никуда не собиралась. Незаметно для себя уснула. И снился мне… Ах-ах, мне снился прекрасный, жаркий, бесстыжий секс с Матвеем! А может, и не с ним, но там точно был парень. Девушку бы я запомнила… Но нет, это абсолютно точно были мужские руки, мужские губы и мужской член, наполнявший меня! Проснувшись, я даже пожалела о таком сне, пожалела о том, что ничего не могу сделать, чтобы вернуть его. От жалости и безысходности, ещё плохо соображая, скользнула рукой в трусики и нашла клитор. О да, детка… Вот так… Ещё… Быстрее… М-м-м…

Через полчаса бесполезных усилий я бросила дурное занятие и приподнялась на кровати. Прошка тихонечко похрапывала у двери, Фенечка спала, как мышонок. А в окне было тёмное небо, чуть синее, чуть фиолетовое… Скоро рассвет. Есть только один человек в этом мире, которого я хочу сейчас видеть. Пусть он окажется на своём привычном месте…

Прошка не проснулась, когда я перешагнула через неё. Даже от тихого, но явно слышного скрипа двери не проснулась. Меньше надо пирожков жрать на ночь, мстительно подумала я, выбираясь в сени. Вместо тяжеленной неповоротливой шубы я прихватила подбитый нежным кроличьим мехом плащ с капюшоном. Вместо валенок сунула ноги в невысокие кожаные сапожки с мягкой подошвой. Так проще скользить по амбару, меньше вероятность, что меня заметят. Да и привычнее такая одежда.

За рекой в это утро разливалось красное марево рассвета, крася полосу леса во все тона оранжевого и багряного, будто вместо зимы стояла глубокая осень. Я быстро побежала по уже знакомой тропинке, которую натоптали с прошлого снегопада, и через несколько минут была возле двери в городской стене. С трудом потянула на себя, скользнула в щель и вдохнула запах снега и влаги.

На мостках было пусто. Неужели опоздала? Он уже отмахал своим мечом и ушёл? Или вообще не приходил? Какая досада… Жалко… Так хотелось увидеть Стояна, коснуться его, почувствовать мимолётный поцелуй на губах… А парень не пришёл.

От обиды я чуть не заплакала. Сдержалась, правда. На кого обижаться-то? Разве только на себя. Сама придумала что-то, сама обиделась… Я встала у стены, прислонилась к ней и показала восходу язык. Вот нахрена мне мужик? Пойду в стряпошной стащу пестик, которым кухарка толчёт травы и орехи в ступке, и сама себя им удовлетворю. А парни пусть идут лесом и очень далеко…

— Ну, ты как петушиный крик — точно перед рассветом, — раздалось над ухом неожиданно. — А вот я опоздал, каюсь.

Вздрогнув, я подняла глаза и увидела Стояна. Он был полностью одет, в плаще, застёгнутом на горле, и с мечом, оттопыривающим край плаща, как шпага мушкетёра. Послушник улыбался так, будто был рад меня встретить.