Глава 13. Наверно милый мой идёт…

Щёки зажглись пожаром, как будто рассветная заря подпалила их. Сглотнув, я выдавила нелепое:

— Привет.

— Утра доброго, — буркнул Стоян, сбросив плащ. — Смотреть будешь?

— Ты поэтому штаны надел? — я уже нашла потерявшееся присутствие духа и добавила в голос чуточку ехидства. Стоян хмыкнул:

— А я думал, ты смотришь, как я мечом махаю! Не срамно-то на уд глазеть?

— Что-то вчера ты мне этот вопрос не задал.

— Не холодно?

— Бывало хуже.

— Ну, тогда стой, смотри.

Он разделся до портов, вынул меч из ножен, взмахнул им, будто хотел разрезать призрак напополам. А я ощутила слабость в ногах при виде его торса. Ну, нет, не может быть у монаха такого тела! Это неправильно, неестественно! Запереть эти великолепные, чуть округлые, чуть выпирающие кубики пресса в келью? Царапать грубой власяницей гладкую кожу на грудных мышцах? Скажите ещё, бичевать до ран мощные, ровные «крылья», сливающиеся с выпуклыми плечами! Спрятать зимний загар, такой изысканный и труднодоступный без солярия, в тёмный монастырь, куда никогда не заглядывает солнце… Красавчик, не делай этого!

Я даже застонала тихонько от отчаяния и жалости. А потом — от желания потрогать его кожу, ощутить скрытую силу мускулов, твёрдость живота… Была бы я в своём мире, просто подошла бы к парню и восхитилась бы его отменной физической формой. Мальчики после таких подкатов становятся мягкими и податливыми, можно щупать всё, что захочется. Но тут данный метод не пройдёт. Что же, придётся идти длинным путём…

«Привези мне, батюшка, цветочек аленький!»

— Где ты научился так владеть мечом? — спросила я, подходя чуть ближе. Стоян в полуобороте ответил:

— Отроком был — дали в руки, до сего момента не выпускаю.

— Хотел стать воином, а тебя отправили в монахи?

Янка, идиотка, оставь этот дурацкий язвительный тон! Стоян обидится и прогонит… Какое жаркое у него тело, неудивительно, что он не замерзает голышом на снегу! Прижаться бы сейчас вот так, к спине, обнять за талию…

— Монахам тоже надо уметь защищать себя и свою паству, — спокойно ответил он, крутя меч запястьем. Потом легко перебросил его в другую ладонь и повторил то же самое.

— Как у тебя здорово получается! Научи меня!

Меч с резким свистом рассёк воздух и замер, а Стоян обернулся ко мне и удивлённо спросил:

— Пошто?

— Пошто, пошто… По то! Может, мне надо!

— Не пристало девице меч в руки брать, — решительно отказался он. — Женское дело — дети и хозяйство.

— Угу, киндер, кюхе, кирхе… — буркнула я.

— Что ты сказала?

— Так, цитата. Ну пожалуйста! Тебе что жалко?

Я включила третью скорость мимиметра — глаза котика из «Шрека». Матвей говорил, что это выражение лица мне удаётся особенно блестяще. А главное, оно работает. Вот и сейчас Стоян слегка отступил от принципов германской консервативной системы ценностей:

— Да ты его даже не поднимешь!

Пхе! Не таскал ты, сладенький, подносов с тарелками и пивными кружками! Я протянула ладонь, глядя на Стояна с легкомысленной улыбкой, и получила широкую ребристую рукоять. Меч клюнул клинком к снегу, но я всё же удержала его. Приподняла, ухватилась и второй ладонью, провела им по воздуху:

— Ух ты! Тяжёлый!

— Говорил же, — буркнул Стоян и хотел было отобрать меч, но я выставила плечо, защищая добычу:

— Не слишком тяжёлый. В самый раз.

На самом деле, я лукавила. Меч весил. Одной рукой точно не повертишь, как Стоян. Но можно же двумя! Вспомнив все свои скудные знания о боях на мечах, почерпнутые, в основном, из фэнтезийных фильмов, я взмахнула в сторону, в другую, а потом сделала весьма эффектный выпад, от которого у моего учителя чуть не случилась истерика. Ха! Смешно ему! Ох, Стоянчик, доберусь я до тебя однажды! Покажу тебе Кузькину мать!

Но не говорить же это вслух! Проще надо быть, и люди к тебе потянутся. Поэтому я только обернулась к парню и с кроткой улыбкой спросила:

— Вот так?

— Ты всё делаешь неправильно, — он мотнул головой и шагнул ко мне сзади. Сильные узкие руки легли поверх моих ладоней, к спине прикоснулся жаркий обнажённый живот, и у меня, как сказал один из великих русских поэтов, в зобу дыханье спёрло… Мамочки! Держите меня семеро!

— Надо так!

Он резко увёл мои руки в сторону, взмахнул мечом, быстро рубанул слева направо и снова поднял оружие вверх, замерев. Замерла и я, чувствуя, как обнимает мои плечи кольцом, чувствуя спиной ровно бьющееся сердце. Даже глаза закрыла, представив, как Стоян касается губами моей шеи, как целует, проникая под ткань рубашки, как бросает меч и сжимает вместо рукоятки мои груди, до боли, до сладкого оцепенения…

— Поняла? — странным сдавленным голосом спросил Стоян. Я качнула головой:

— Нет, давай ещё раз.

И мы повторили движение ещё раз, на этот раз справа налево, а я узнала, каково это — быть стиснутой крепкими руками в другую сторону. К этому восхитительному ощущению прибавилась давящая выпуклость где-то в районе моей многострадальной жопки, и та порадовалась впервые за несколько дней. Ёшки-матрёшки, твёрдый, как рукоятка меча, волнующий, незнакомый, самый настоящий мужской член!

Едва слышный стон родился где-то в моём животе, и я приникла спиной к животу Стояна, забыв обо всём… О мече, в том числе. Он безвольно повис, пока мы стояли почти живописной скульптурной группой «Рабочий и колхозница» и тяжело дышали вовсе не от упражнений с оружием. В мыслях я уже получила два оргазма и курила после секса, подложив руку под голову. А Стоян вдруг резко отшатнулся и проговорил глухо:

— Если хочешь ещё помахать, возьми в руку и покрути немного. А я…

Он подал мне меч и отошёл на пару шагов, загрёб полные горсти снега и принялся тереть шею и грудь. От души. Я бы с большим удовольствием помогла ему, а то и повалила бы в снег, упала бы сверху и показала бы обещанную мать Кузьмы… Но вместо этого попыталась крутануть меч, как это делал Стоян. Запястье заныло почти сразу, я сменила руку, и дело пошло легче. Заодно и тянущее чувство пустоты внизу живота исчезло. Челентано дрова колол, чтобы подавить базовые инстинкты самца, а мы тут с оружием упражняемся. Получается, Стоян тоже? У-у-у, как интересно! А вообще, помогает. Работает метод! Надо взять на заметку.

Через несколько минут Стоян подошёл ко мне и решительно отобрал меч. Я потрясла кистью — она совершенно онемела. Да, работать и работать ещё…

— А теперь иди. Лучше, ежели нас не увидит никто.

— Мне всё равно, — пыталась запротестовать я, но Стоян посмотрел мне в глаза и сказал, коснувшись пальцами щеки:

— Мне нет. Иди, Яна. Мы ещё встретимся.

Иди, Янка, иди, дорогая. Не настаивай. Будет другой день, другой рассвет, будет ноющая тоска в лоне, и когда-нибудь, наверное, представится случай утолить жажду с этим парнем. Я уходила, не оглядываясь. В этот раз. И знала чувством, номер которого останется неизвестен, что Стоян смотрит мне вслед.

Я вернулась в горницу раньше, чем вчера. Перешагнула через Прошку в другую сторону, порадовавшись, что успела: ведь теперь ей не грозит не вырасти. Поправила одеяло на Фенечке, подвинула с подушки нагло развалившегося Куся и прилегла, не снимая платья. Закрыв глаза, увидела воочию Стояна. И улыбнулась. Не хочу я никакого княжича! Хочу послушника! Он ещё не монах, значит, его ещё можно наставить на путь истинный!

Испытания надо завалить. Ну как завалить… Не пройти. Дать Самаровой фору. Пусть выходит замуж за княжича, я не жадная. Зато приберу к рукам послушника. Не захочет — заставлю. Эх, жалко, что здесь никак нельзя просто жить вместе и спать в одной постели без штампика! В смысле, без венчания. А кстати… Надо бы Фенечке отдать её крестик. И, раз уж тут так нужен этот символ причастности к религии, заказать для себя новый. Пусть Прошка об этом позаботится. А я… Я буду думать о Стояне.

Моей щеки коснулось что-то тёплое и шершавое. Зашебуршались крылышки, Кусь встряхнулся и схватил клювиком мой палец, как это вошло у него в привычку. Я повернула голову, встретилась взглядом с прищуренными жёлтыми глазками и сгребла зверюшку в горсть, положила к себе в сгиб локтя.

— Рассказывай, противное независимое животное, где ты сегодня гулял? — почёсывая между треугольных ушек, спросила шёпотом. Кусь заурчал довольно, жмурясь, как настоящий котик, потом протянул лапку и вытащил из-под подушки что-то небольшое, положил мне на грудь. Я ахнула вполголоса, чтобы не разбудить остальных, и схватила рукой вытянутый, как капля, камушек, который оказался ледяным.

— Что это такое, негодник? — ласково укорила Куся. Тот свернулся клубочком, сунув мордочку в крылья и продолжая мурчать, и я сделала вывод, что мне никто не собирается рассказывать о своих похождениях. Ну и ладно. Не очень-то и хотелось, это было просто для поддержания беседы. Рассмотрю лучше камень.

Он был невероятной красоты и чистоты. Белый, как снег, и такой же холодный. Будто из морозилки вынули. Длиной с фалангу пальца, узкий сверху и округлый внизу. Огромная капля, сорвавшаяся с ветки, замёрзла в полёте… Чудесный камень! В нём даже дырочка есть, чтобы продеть шнурок! Так и сделаю, найду кусок бечёвки и повешу на шею, в компанию к защитным камушкам. Кусь пока приносил мне только удачу, нет сомнений в том, что этот его подарок будет тоже к добру… Вдруг он женихов приваживает!

Окрылённая этой мыслью, я хотела вскочить и искать подходящий шнурок, чтобы тут же немедленно прямо сейчас начать ритуал приворота всех-всех женихов, включая и Стояна, но посмотрела на мурчащего Куся и воздержалась. Вот встанем утром, и сделаю. Не буду тревожить зверюшку…

А потом уснула.

Что может быть лучше пробуждения ясным зимним утром от вопля: «Боже милостивый!»? Наверное, всё же ничего. Ну, или чашечка горячего, ароматного, бодрящего кофе в постель. Я разлепила сонные глаза и увидела нависшую надо мной Прошку. У неё был взгляд дикого оленя, подстреленного охотником, а на лице яснее ясного читался вопрос: за что мне всё это?

— Ты чего орёшь? — недовольно спросила я девчонку, и та только молча ткнула пальцем мне в грудь. Скосив глаза, увидела белый камень, который сейчас переливался всеми оттенками светлого и нежного голубого. Точка соприкосновения с кожей горела холодом. Зевнув, я спросила ещё раз:

— Ну, и чего орёшь? Камень. Камней не видела?

— Таких — никогда в жизни! — сурово ответила Прошка. — Откудава он у тебя, боярышня? Подарил кто? Поново выходила одна? Отвечай же!

— Чего ты пристала? Кусь принёс!

— Он-то откудава взял?

— А ты спроси! — съязвила я, поглаживая шелковистую шкурку потягивающегося кото-совёнка. Прошка покосилась на Куся и буркнула:

— Ага, так он мне и ответил… Господь милосердный, только бы не своровал! Только бы не у княгини!

— Да что за шум-гам! Обычный камешек, красивый, голубенький, холодный… Эй, не тот ли это небесный камень, который может мысли читать?

Прошка размашисто перекрестилась и покачала головой:

— Нет, небесный он прозрачный и сверкает на свету. А это… Ох, Боженька, это же камень ледяной!

Она опустилась на колени рядом с кроватью и робко протянула руку, чтобы коснуться камня. Тот сразу же потух и стал молочно-белым. Прошка выдохнула разочарованно:

— Не даётся… Бают, только одного хозяина признаёт, ни продать, ни купить его нельзя, только найти али в дар принять.

— И какая у этого камня сила? — мне стало любопытно. Да и сам камешек не висел без дела, а мерцал, менял цвет, а это само по себе было интересным явлением. Может, преломляемость… А может, температура тела… Но мне больше нравилась теория о заключённой в нём силе, правда, пока неизвестной.

— Ой, боярышня, знать не знаю, ведать не ведаю! — снова перекрестилась девчонка. — Очень уж камень редкий, никто его в глаза не видал, а все рассказывают, что белый, как лёд, и холодный, а некада становится другого цвета. А уж про силу его… Кто расскажет, ежели никто не видал?

— Ну и ладно.

Я легкомысленно сжала необычайный камень в кулаке. Значит, будем тренироваться. На кошках. Что нам стоит?

— Что нам стоит… дом построить… — напевала я под нос, поднявшись с постели, — нарисуем — будем жить! Параскева, помоги найти шнурок!

В общем, на заутреню я пошла уже с тремя амулетами на шее. Прошка на этот раз меня не сопровождала, ибо была отправлена с самым красивым серо-голубым камнем к огранщику, чтобы тот в самые короткие сроки сделал мне нательный крест. Отстояв скучный молебен, я нашла Филомену и спросила:

— Ну как, готова к следующему испытанию?

— Страшновато, — призналась девушка, зябко кутаясь в мех шубы. — Уж не поведёт ли нас княгиня через костёр?

— Думаю, не осмелится! — засмеялась я. — А где остальные? Нас же шестеро было!

— Бают, Лукерья лежит с лихорадкой, — печально вздохнула Филомена. — А сестрица её, Глафира, вон — в добром здравии. И Клавдии не видать, а ведь она всегда первой на заутреню идёт! Не помогла ей молитва, чую.

— И двое заболели, осталось их четыре, — пробормотала я в воротник. Наши ряды стремительно редеют! Княгиня правильно рассудила — одним махом столько сразу выбраковала… Не от страха, так от болезни. Пока эти две валяются в постели, мы пройдём остальные испытания. Э, я же собиралась их провалить!

Собиралась-то собиралась, а позволит ли мне гордость?

Мама всегда занималась привитием мне женских черт и привычек. Наверное, в пику папе. Он воспитывал меня как мальчишку. В походы я ходила не со школой, а с папой. И на рыбалке побывала, и на охоте. К десяти годам знала, что такое карбюратор, коробка передач, и какое масло заливать в двигатель. К двенадцати научилась водить машину. С мамой шила юбочки и брючки, с папой в спортзале увидела разницу между кунг-фу и ушу, научилась без стеснения бить по яйцам и даже одно время пробовала тренажёры. Но самое главное, что внушил мне папа, это никогда не сдаваться. Быть первой везде. Всегда. В любом соревновании. Даже если оно мне не нужно…

— Ты меня слушаешь?

Голос Филомены заставил очнуться от своих мыслей. Я кивнула. Мы как раз входили в столовую. Позади княжны Самаровой. За нами плелась недовольная жизнью Глафира, видимо, двойняшки ей не хватало. Стол был накрыт на двенадцать персон, а нас осталось всего четыре… Как-то даже неудобно стало. Почему мы остались, а остальные выбыли из игры?

Сделав глубокий вдох, я прогнала мамины мысли из головы. Оставила папины. Стоян Стояном, а вдруг он не захочет со мной иметь дело? Они тут все фанатики религии, может, он предпочтёт затворничество всему остальному? А мне придётся валить обратно в Борки и соглашаться стать женой Яромира… Уж лучше княжич при таком раскладе… Нет, Янка, стоп! Перенос в другой мир совсем меня мозгов лишил. Стоян сказал, что мы ещё встретимся. Он ждал меня перед сегодняшним рассветом, значит, завтра я тоже пойду, увижу его и поставлю вопрос ребром. Тем самым, из которого бог якобы сотворил Адаму жену. Потому что нефиг. Послушник с телом атлета возбуждает меня, но в этом чёртовом мире всё решается через свадебку и церковный алтарь. То, к чему я привыкла у себя, здесь осуждается и карается. Мне надо знать точно, что делать и в какую сторону дышать, иначе я слишком многим рискую. Ведь способа вернуться домой пока на горизонте не нарисовалось…

— Слушаю, конечно, — покладисто ответила, пока мы садились за стол на другой конец от Светланы с Глафирой. Две коалиции наметились. Аутсайдеры выбрали своих лидеров. Ну ладно.

— Я говорила про княжичев изъян, — хихикнула Филомена смущённо. — Ну, ты же поняла, да?

— Нет, если честно, — призналась я. Блин, вот так всегда: задумаюсь о своём и прослушаю самое важное…

— Про уд его!

Эти слова девушка прошептала почти неслышно. Уд? Член, в смысле? Что ж у него с главным мужским органом?

— Что, маленький, да? Червячок?

— Ты, правда, не слушала? Толкую ж тебе — агромадный! Прямо лошадиный!

— Лошадиных пенисов не бывает у людей… — автоматически ответила я, а сама задумалась. Сколько там может быть у лошади? Сантиметров сорок? Пятьдесят? Когда-то мы с Матюшей глянули из любопытства зоофильную порнушку, потом никак очухаться не могли. Матвей даже закомплексовал, и тогда у нас случилась необыкновенно жаркая ночь. Доказать мне свою состоятельность пытался, наверное…

А Филомена продолжала, видимо, воодушевлённая собственным смущением:

— Представь же себе такое! А ещё бают, он девиц не знает! Анька мне шепнула такое, я аж не поверила!

— Кто такая Анька? Она-то откуда знает?

— Так девка моя горнишная. Она всё хвостом вертела перед одним дружинником княжеским, так он ей и сказал в большом секрете! В бане, грит, видал!

— Угу, видал… Позавидовал, небось, — буркнула я, хватаясь за пирожок. Тот оказался с творогом, и я съела его в два присеста.

— Какие уж тут завидки, милая, — Филомена последовала моему примеру и довольно простонала: — Ох, надоть бы разузнать, что здешние стряпухи в начин кладут! Вкусно-то как!

— Не отвлекайся. Дальше рассказывай.

— Так ить завидовать нечему. Девки, грит, от княжича с визгами бегут! Как узреют вот такенное вот, так и дёру!

— Ну и дуры, — подытожила я. — Бабы везде дерутся за большие члены, а они визжат…

— Да как можно-то?! — изумилась Филомена. — Господь с тобой, милая, это же жуть какая-то! Лошадиный ни одна девица не выдержит!

— Ты-то откуда знаешь? — я даже усмехнулась. Всю жизнь мечтала попробовать большой и толстый… Уж точно бы от страха не визжала…

— Мамушка говорила со стряпухой, — девушка покраснела, как варёный рак, и заколупала корочку пирожка. — А я подслушала. Ить больно это. В первый раз так завсегда больно, а тут вообще помереть можно!

Эх, Фила, Фила… Ничего ты в мужиках не понимаешь! А мужики тут, походу, ничего не понимают в женской анатомии… Рвать-то зачем? Если можно потихонечку, полегонечку…

Дверь открылась, и снова в столовую проскользнула девка в доспехах, а вслед за ней вошла княгиня. Сегодня на ней была высокая шапка из рыжего меха, а под шапкой платок цвета неба, спадавший на роскошную шубу из лисицы. Сколько у неё шуб, интересно? Обвела нас взглядом и молвила по своему обыкновению, как царица Савская:

— Второе испытание грядёт, девицы. Макария отведёт вас к Белому Кресту. Да сподобит Господь княжича Сергия заполучить лучшую из лучших среди невест.

Развернулась, ушуршала на выход.

А я подумала, что она начала меня раздражать, и неслабо.