Глава 14. Ап-чхи! Ап-чхи! Будьте здоровы! И вам того же!

Уже не цепочка, а всего четыре гусыни в сопровождении пингвина Макарии и курочек-квохтух служанок, мы подошли к Белому Кресту, который оказался высечен из камня и стоял у ворот монастыря. Это был город в городе — со своими стенами, правда, не такими толстыми и высокими, как у Белокаменной, но достаточно внушительными, со своей церковью посреди двора, с постройками, по крепости не уступавшими нашему амбару и княжеским палатам.

— Княжны и боярышни!

О, и сама княгиня тут уже. Приветствует. Даже ухмыляется, как мне показалось.

— Сего дня вам предстоит испытание трудом и смирением. Долг жены князя — быть примером во всём для своих людей. Войдите же вслед за мной в сию обитель нищеты и боли, проявите милосердие и пролейте божью благодать на скорбных телом и духом.

Я повернулась к Филомене и шепнула с усмешкой:

— А ты говорила — костёр, костёр!

— Ох, милая, это куда хуже, — сморщила курносый носик девушка, но потянулась за мной. Так мы и вошли в большой холодный дом: Самарова с Глафирой и я с Филоменой.

Да уж, костёр был бы уместнее. Там хотя бы было теплее. Здесь же, походу, не топили. Экономили, что ли, на больных? С ума сойти! В зале стояли деревянные койки, а на них лежали, метались в бреду, буянили или просто тихо помирали люди.

Сказать, что я офигела, всё равно что промолчать. На полсотни коек в больничке сновали всего несколько монахов в просторных рясах из грубой серой холстины с чёрными капюшонами на головах да двое парней в тёмных балахонах до пола. Стоны и вопли раздавались со всех сторон, а святые люди особо не спешили, видимо, уже давно привыкнув к подобной вакханалии. А я всё вздрагивала, слыша крик боли или настойчивую мольбу попить-поесть. Запах же…

Запах — это отдельная история. Думаю, если бы стояло жаркое лето, я бы уже свалилась в обморок, потому что воняло тут страшно. Нет, не так. Тут страшно ВОНЯЛО. Как в отстойнике городской канализации с примесью крови, мокрой псины и сладковатого запаха гноя. Мельком глянув на Филомену, я поддержала её. Бледная как городская стена, девушка изо всех сил сдерживалась, чтобы не потерять сознание. Полагаю, уже от запаха, ведь нам ото входа не было слишком видно медицинских подробностей. А ещё служанки наши остались снаружи по строгому окрику Макарии.

Надсмотрщица над невестами предусмотрительно держалась у дверей, но громко провозгласила:

— Святые братья! Я привела вам помощниц, как и было договорено. А вы, девицы, идите и утолите нужды страждущих.

— Мать моя женщина, — только и смогла сказать я, прислонив Филомену к стене. — Эй, подруга, тебе как? Нашатырного спирта не найдётся ни у кого?

На меня уставились две пары недоумённых глаз бородатых монахов, и один из них кивнул куда-то вбок:

— Иди с братом Никифором, а я позабочусь о ней.

Филомену оставлять не хотелось, но пришлось. Макария бдела. Я поплелась за сгорбленным монахом, который не останавливаясь тыкал артритным пальцем в койки и бубнил:

— Сменить повязки… Накормить размоченным хлебом… Обмыть ноги и перевязь сделать… Отвар дать меленько…

Я старалась запомнить, но скоро бросила это занятие. Сориентируюсь по ходу. Главное, не наблевать прямо на пол. А так, в принципе, ничего страшного. Монах зыркнул на меня и буркнул:

— Чего стала? Раней начнёшь — раней завершишь.

И то правда. Приняв от него сухие, сложенные в несколько раз куски ткани, я присела на шконку первого больного. У него были замотаны руки по локоть, а лицо пряталось в морщинах и седой бороде.

— Здрассьте, — тихонько сказала я, пытаясь аккуратно размотать кровавую повязку. — Вы, главное, не волнуйтесь. Я сейчас вас перебинтую, всё будет хорошо.

Дедок, которому на вид было лет сто, сперва лежал смирно, а потом принялся громко стонать и отбрыкиваться. Я старалась его успокоить, сама уже чуть не плакала, отдирая присохшие бинты, а потом меня всё достало. Рявкнула:

— А ну, лежать смирно! Я не виновата, что вас не обезболили! Где тут вода? Смочить хоть, что ли…

Обернулась, схватила за длинный рукав балахона мальчишку лет пятнадцати:

— Где можно воды взять? Желательно тёплой.

— Тёплой нет, боярышня. Сей же час из бочки притащу.

Дед между тем унялся и снова распластался по шконке. Я ласково улыбнулась ему, хотя больше всего на свете мне хотелось орать:

— Вот и хорошо, так гораздо лучше… Что у вас с руками? Поранились?

Он не ответил, жуя бородой, только горестно вздохнул. Парнишка принёс бадейку воды, и я нахмурилась:

— Вы и на воде экономите?

Он только плечами повёл, не понимая, и быстро ушёл к другому больному. Я со вздохом зачерпнула воды в горсть и обильно смочила кровавый бинт. Если бы это видела медсестра из нашей районной поликлиники, то шандарахнула бы меня бадьёй по голове без лишних слов, ибо антисанитария, микробы, воспаление, гангрена… Но другого ничего в голову не приходило. Повязку поменять надо. Я уже представляла примерно, что ждёт меня под грязной тканью, и понимала, что дедок, скорее всего, уже не жилец. Всё равно жалко.

С горем пополам бинты таки удалось снять. Руки были обожжены от запястий по локти. Сколько это? Больше десяти процентов кожи? Пипец деду. Воспалённая красная кожа, некипячёные бинты, никакого антисептика… Так, чем у нас прабабуля мазала ранки в деревне? Вроде бы маслом с воском… Да, пчёлы были, это точно. Масло, воск и яйцо — вспомнила! Всё согреть и намазать, а главное, не бинтовать и всё время домазывать.

Хозяйничать в чужом монастыре я не собиралась, поэтому подозвала парнишку и тоном, не терпящим возражений, велела приготовить мазь и немедленно. Послушник, даже если и удивился, виду не подал и убежал куда-то. Я очень сильно понадеялась, что варить мазь, поэтому сказала деду:

— Вы подождите немного, сейчас будет готово средство, вам полегчает.

На соседней шконке я покормила беззубую слабую женщину, размачивая кусочек хлеба в плошке с водой и пропихивая его между воспалённых дёсен. Процесс длился довольно долго, а тут и мазь подоспела. Я критически обнюхала её, пробурчала, что не доложили масла, и подробно объяснила, сколько раз в день надо смазывать дедовы ожоги.

— Масло дорогое, — тихо воспротивился мальчишка. — Меня игумен сошлёт поклоны бить.

— Слышь! Если что, на меня укажи, я с ним почирикаю, — усмехнулась я и поняла по ошалелому взгляду парня, что ухмылка вышла не слишком доброй. Боялась бы я всяких прижимистых монахов…

Пока я справилась с пятью больными, умаялась на славу. Конечно, я проработала два года в бистро, чаще всего в вечернюю смену, и сейчас пыталась представить, что зал полон моих обычных придурошных, которым подай соль, сахар, хлеб, мазик, а тому кружку пива, а этому вилку заменить «онаупала»… Правда, за эту работу мне не заплатят денег. И перекуров не дают…

Я взяла свою паузу сама, когда почувствовала, что ноги не держат. Прислонилась к толстой деревянной опоре, державшей крышу, и вытерла пот со лба. Интересно, когда нас отсюда выпустят? Когда всех обслужим по два раза? Так, а тут что такое?

За балкой, чуть в стороне от зала было огорожено пространство растянутыми на верёвках простынями. О, может быть, это комната отдыха для хм-хм… персонала? Мне совсем не помешало бы немного отдохнуть. Огляделась по сторонам — все были заняты делом, даже княжна Самарова изображала некоторую активность возле маленькой девочки с обмороженными ножками. Решено. Сбегу на несколько минут.

Я проскользнула к простыне и уже собиралась было отдёрнуть занавесь, чтобы спрятаться внутри, как моё запястье схватила крепкая мужская рука, и строгий голос сказал:

— Не ходи туда!

О! Какой знакомый голос! У меня от него мурашки по спине побежали и в трусах новых увлажнилось. Стоян!

Я смерила его нарочито серьёзным взглядом. Мой послушник был в сером балахоне, как тот парнишка, и в тёмном капоре, закрывающем уши. Фу, какой уродливый наряд! Ему больше пошли бы меха, залихватская шапка, как у королевича Елисея, красный кафтан… А не эти… рубища!

— Что ты здесь делаешь?

— Несу послушание, — ответил он тихо. — А тебе туда нельзя.

— Это почему это вдруг? — я задрала нос, чтобы стать выше. — По каким таким правилам?

— Не ходи, прошу, Яна, — совсем шёпотом сказал Стоян, чуть ли не умоляюще. — Там прокажённый.

Пф! Напугал.

— Проказа не так уж и заразна, как вы думаете, — я аккуратно, но решительно отобрала у него руку и, отодвинув занавеску, вошла.

В первый момент мне стало страшно. Укрытый тонким покрывалом, на шконке лежал человек-змея. Чешуистое лицо, лысая голова, полное отсутствие век и потрескавшиеся плоские губы. А поверх покрывала — руки столетнего старика, будто покрытые засохшей коркой грязи. Глаза слабо дрогнули и повернулись ко мне. А я не могла придумать ничего умнее, чем сказать:

— Здравствуйте.

Хриплое квохтанье вырвалось из страшного подобия рта, и человек-змея произнёс невнятно:

— Мне это уже не поможет… а тебе, девица, здравствуй… и спаси тебя Бог…

— Могу я вам чем-нибудь помочь?

Дура, ой дура-а-а! Сейчас он попросит почесать ему пятки или принять ванну, а мне и отказаться не с руки. Сама ведь предложила…

— Да… посиди со мной, коли не испужалася.

— Испугалась, — неожиданно призналась я ему, присаживаясь на край шконки. — Но посижу, потому что знаю, чо вы меня не заразите.

— Травница, что ль? Али болезни всяческие изучала?

— Просто наслышана, — уклончиво ответила я. Был у меня такой период в жизни — смотреть фоточки и читать статейки про всякие уродливые заболевания. Читала и о проказе. То есть, лепре. Но змеиная кожа с чешуйками почему-то упорно ассоциировалась у меня с какой-то другой болезнью. Вспомнить бы, с какой именно…

— Как звать тебя, боярышня? — снова прошамкал человек. — Меня Митрофаном.

— Ян… Евдокия, — вовремя поправилась я. Как бы это всё выучить плотно? И не запинаться…

— Хорошая ты, Евдокия, добрая. Ко мне ведь никто никогда не заходит, кроме святого брата Никифора, он меня кормит. Другие страшатся…

— Проказа может быть заразной только при длительном контакте кожи с кожей, вроде как-то так. Да и сомневаюсь я, что вы прокажённый…

Митрофан попытался прищурить глаза, но у него это плохо получилось. Кашлянув, он попросил:

— Тогда дай мне руку ненадолго…

Я выдохнула, как перед прыжком в полынью, постаравшись, чтобы он не заметил, и вложила пальцы в его грубую ладонь. Рука, похожая на клешню, легонечко сжала мою, а в голове у меня промелькнула мысль. Ведь на такой стадии болезни у Митрофана уже должны были отпасть как минимум первые фаланги пальцев! И лицо было бы похоже на львиную морду… А тут змея… Чешуйки… Рыба… Ихтиандр! Ну конечно! Ихтиоз! Я дура, а все эти люди дикари!

— Я знаю, чем вы больны, — дрожащим голосом произнесла и сжала крепче покрытую наростами ладонь. — Это совершенно не заразно! Это наследственное… Гены… Ну, да вы не поймёте! Просто через кожу, через дыхание нельзя заразиться! Даже Конан Дойл об этом писал! И это даже лечится, правда, здесь… без специальных лекарств…

Я бессильно пожала плечами. Митрофан снова закашлялся, и я поняла, что он смеётся:

— Меня уж не спасти. Но ты добра. У тебя есть сила, большая сила… Камень? Я знаю камни. Они делятся со мной своими тайнами.

— У меня целых три камня, — усмехнулась я, вытаскивая амулеты из-под рубахи. — Вот. Только пока никакой силы они мне не дали.

Митрофан скосил глаза и будто захлебнулся, замолчав и перестав дышать. Я стиснула его ладонь, пытаясь вернуть к жизни:

— Эй, с вами всё хорошо?

— Ледяной камень… — прохрипел он со свистом в лёгких. — Откуда?

— Нашла. А что, вы знаете о его силе?

— Бают, лежит он россыпями в вечных льдах Сиберии, и только три камня удалось добыть… Бают, даёт он силу внушить людям всё, чего тебе надо… А эта капля… Видел я её… У купца одного. Давненько… Не знаю, что с ним сталось…

— Надо же… — пробормотала я, прижав камень к груди. — Внушение, значит. А ничего такая сила, пойдёт!

— Береги каплю. А теперь иди, Евдокия. Устал я…

Поднявшись со шконки, я с жалостью посмотрела на Митрофана. Жил бы он в моё время, его вылечили бы или хотя бы уменьшили страдания. А здесь и сейчас он обречён.

— Спасибо вам за всё. И поправляйтесь.

Отодвинув шторку, я столкнулась со сгорбленным монахом, который нёс в руках плошку воды и кусок хлеба. И такая злость меня взяла, что не смогла удержаться от ядовитых слов:

— Этот человек страдает! Ему нужно размачивать корку на коже, хорошо питаться, а вы его просто уложили здесь и оставили умирать!

— Прокажённый заразит весь монастырь, — буркнул монах. — А ты, боярышня, поди прибери повязки старые.

— Это не проказа, а ихтиоз. Это не заразно! Обеспечьте ему надлежащий уход, а если у вас на это нет средств, я дам!

Монах глянул мне в глаза и почему-то смутился, кротко ответил:

— Добро, боярышня, как скажешь.

Я вышла в зал, окрылённая первой маленькой победой над невежеством в этом мире, осмотрелась, и стало так горько, что захотелось заорать. Лежат больные в холоде, голодные, ни тебе лекарств, ни каких-то трав, зато вон Стоян полы драит! Антисанитария, кровь, грязные повязки… Может, они нарочно так избавляются от немощных? А как же хвалёное христианское милосердие? Нет, с этим надо что-то делать!

Даже ещё не решив, что именно, я быстрым шагом направилась к своему знакомому послушнику, встала перед ним, мешая возить рудиментарной шваброй по доскам пола, и прошипела:

— Почему здесь так холодно? Почему везде грязь?

— Так не успеваем мы, — он хмуро покосился на меня, пытаясь обойти. Я не позволила:

— Кто должен топить?

— Дрова наколоть надо.

— Так наколи. А я полы помою пока.

И схватилась за древко швабры. Стоян мотнул головой:

— Это моё послушание, а ты поди спроси Никифора, чего надо делать.

— Слушай, ты! — от злости мой голос даже сел, и я продолжила тихо и внятно: — Великий воин-монах, машущий удом на мостках! Я и так в курсе, что тут надо делать! Сперва натопить хорошенько! Потом прокипятить все повязки! Потом всех накормить хорошенько! Позвать врача или хотя бы травника и приготовить лекарства, а не эти ваши молитвы и добрые слова. Если ты хочешь, чтобы я этим занялась, не вопрос. Я займусь! Но, если я топором отрублю себе руку или ногу, мой дядюшка вам покажет Кузькину мать! Обещаю!

То ли уд на мостках его задел, то ли Кузькина мать показалась страшной карой, но Стоян безропотно вручил мне швабру и молча удалился куда-то вглубь зала. Я прищурилась ему вслед и тихо, только для самой себя, профырчала пару самых любимых матерных слов.

Никогда не думала, что мыть полы в шубе так неудобно. В том смысле, что будь у меня такая шуба в моей прежней жизни, я бы её, конечно, не снимала, но чёрт возьми! Как же это неудобно! Поэтому уже на втором ряду кроватей я просто сбросила меха с плеч куда-то на шконку и продолжила энергично наяривать шваброй, стараясь чаще макать раздолбанную мочалку в бадью с мутной, почти не мыльной водой. Управилась я быстро — моё любимое кафе было больше этого зала, а за два года я наблатыкалась с полами настолько, что мыть их стало просто детской игрой. Попутно собрала все валяющиеся на полу кровавые тряпки в подобие передника, которое сделала из собственного платья, подвязав его по краям, а, когда закончила, пошла искать монаха, чтобы узнать, где можно всё это дело прокипятить.

Опомнилась только, когда Прошка с Фенечкой, уже чуть не плача, попытались увести меня из этой богадельни. Огляделась. Все невесты давно испарились вместе с Макарией, в зале стало гораздо теплее, а изо всех углов на меня пялились непонимающие больные и монахи. Что ж, похоже, я сделала тут всё, что могла.

А чего это я смущаюсь? У меня же камень внушения есть! Вручив швабру монаху, я постаралась взглянуть ему прямо в глаза и сказала:

— Теперь так должно быть всегда. Это прокипятить… проварить в кипящей воде. И дать всем больным нормальную еду. Я проверю.

С лёгким поклоном божий человек ретировался, а я гордо повернулась и пошла к выходу, приняв на плечи шубу. Нет, вообще беспредел какой-то. Вот стану княгиней — быстро наведу порядок.