Глава 16. Живёт моя отрада в высоком терему…

— Боярышня-а-а!

Эхо подхватило надоевшее мне слово, понесло над рекой, множа и повторяя, а потом растворилось в лесу. От неожиданности я даже отпрянула от Стояна и с досадой плюнула. Вечно эта девчонка в самый неподходящий момент! Какого буя её принесло сюда? Следить она за мной не могла, иначе призвала бы к порядку гораздо раньше…

— Тебя ищут, — сообщил мне Стоян, облизывая губы. Спасибо, солнышко, а то я тут сижу гадаю — какую боярышню могут звать от городской стены…

— Я не хочу уходить.

— Так надо, Янушка.

От моего имени, прозвучавшего так ласково из его уст, я сразу растаяла, растеклась лужицей, но Стоян, быстро поцеловав меня в щёку, подтолкнул в снежную пелену:

— Увидимся ещё, красивая моя.

Запахнув плащ и накинув на голову капюшон, я чуть ли не ощупью пробралась к двери в стене и обнаружила там заплаканную, красную, простоволосую Прошку. Увидев меня, она кинулась ко мне, едва в ноги не упала и заголосила:

— Господь милосердный! Жива! Уж не чаяла и увидеть тебя! Думала, поново пропала, ушла, померла!

— Тьфу на тебя, какие ужасы говоришь! — разозлившись на сороку, я подхватила её под локоть и потащила к амбару: — Ты чего? Совсем с ума сошла? Погулять нельзя выйти?

— Голубонька! Глафира-то исчезла, как утренний туман, нет её! Сестрица ейная в истерике, служанки с ног сбились, кличут, плачут… Я глянь туда-сюда, а и тебя нет! Бросилась в стряпошную, в отхожую, весь терем обежала, нет моей голубоньки, моей боярышни…

— Глафира пропала? — прервала я тараторившую Прошку, и та закивала так усердно, что голова чуть не отвалилась от шеи:

— Как монета в кармане нищего! Вчерась ко сну отошла, с молитвой, со служанками, утрась только шуба и осталась на месте. В платье б не ушла далеко, обувка вся в горнице! Демоны унесли, не иначе!

— Демоны, ага, конечно, — пробурчала я, стряхивая снег с плаща перед крыльцом. — Служанок надо допросить, одна из них точно в курсе, с кем сбежала Глафира.

— Сбежала? Как это? Куда?

— Святой Макаронный Монстр, Параскева!

Я остановилась на узкой и тёмной лестнице, обернулась на девчонку:

— Ты что, серьёзно? С любовником сбежала ваша Глафира. Замуж за княжича ей не попасть, вот и выбрала сама себе жениха. Если честно, молодец.

Прошка выглядела растерянной. В голове у девчонки не укладывается. А у меня вполне себе. Ну а что? Могу себе представить, каково это — соревноваться с собственной сестрой. А может, уже давно был у Глафиры парень, да только приказали переться в Белокаменную на смотрины, ослушаться не могла… А тут не вынесла душа поэта. Вот и сбежала. Да так, что искать не будут. Вон, как Прошка, подумают, что демоны унесли, и дело с концом.

— Господь с ней, с Глафирой, — наконец ответила девчонка. — Ты-то где была, боярышня? Я же с ног сбилась…

— На берегу! — отрезала я. — Дышала свежим воздухом и смотрела, как падает снег. Всё.

Нет, правда? Может, и про Стояна тебе рассказать? Про поцелуй, про тренировки с мечом? Фиг с два. Это моя тайна. Только моя. Послушник не скажет, он обещал, и я отчего-то ему верю. Однако по пристальному взгляду Прошки я поняла, что больше такие штучки не пройдут. Эта малявка способна на всё, даже привязать себя ко мне на ночь. Ладно. Как-нибудь выкручусь, не впервой.

— Поспешим, что ли, боярышня, — со вздохом сказала Прошка. — Тама уже сундуки выносят, ежели не поторопимся, последними в княжеские палаты прибудем, дадут нам самую плохонькую горничку…

— Мне всё равно, — буркнула, но шаг ускорила. Неважно. Не пойду я за княжича. Я решила свою судьбу в этом мире, раз уж должна была решать. Стоян — вот моя цель.

В горнице было уже пусто. Сундуки и ларцы снесли на первый этаж, только Фенечка торопливо подбирала забытые ленты, капор, кружку. Куся нигде не было видно. Или ещё не вернулся, или предусмотрительно спрятался от толпы. Прошка буквально втолкнула меня в комнату, сдёрнула намокший от снега плащ, набросила на плечи шубу, повязала кокошник, платок, напялила шапочку, отороченную мехом, отступила на пару шагов и довольно ухмыльнулась:

— Вот теперь красавишна!

— Зачем всё это? — спросила я, устраивая руки в рукавах шубы. Прошка снова вздохнула — с полной безнадёгой, как мне показалось:

— Боярышня моя, ты прошла главные испытания, допущена к палатам, разве ж можно туда идти неприбранной, неодетой? Народ смотрит на тебя! А ежели ты станешь ихней княгиней опосля? Как ить они тебя вспомнят? А должны вспомнить величавой лебедью! Ох, лицо бы набелить… Фенька, где ларчик с красками?

И тут я рассердилась:

— Нет уж! Кожу портить вашими белилами не позволю! Я столько на косметолога извела денег, столько вытерпела, чтобы прыщики вывести, так теперь снова все поры нафиг позабивать? Запомни, Прошка, никаких красок!

— Боя-а-а-арышня! — заныла девчонка. — Так ить красивше! Личико белое, щёчки румяные! Губки тоже…

— Нет!

Мне показалось, что даже Фенечка покачала головой. Но отступать от своих принципов я не намерена даже ради моды этого дикого века. Я собираюсь долго жить, а не помереть от глубокой старости в сорок лет.

Прошка обиделась, но ничего не сказала. И мы вышли из горницы, чтобы отправиться к месту моей будущей публичной и позорной казни хозяйством.

В одном моя наперсница была права. Народ смотрел. Простой люд прямо-таки коридор нам сделал, чтобы проводить до княжеских палат. Я шла, стараясь не спешить, не бежать, как привыкла дома, и думала тихонечко, глубоко дыша: «Всё пройдёт, всё закончится. Я величавая лебедь. Я боярышня. Невеста княжича.» Отличным помощником оказался и снег, скрывающий лица всех на свете от меня, а моё застывшее лицо — от толпы.

Мы прошли мимо церкви, казармы, парочки деревянных теремов, чтобы достичь красивого крыльца, очень похожего на то, по которому бегали стрельцы, догоняя «демонов». Из белого камня с широкими и высокими ступенями, оно вело вверх, на огороженную площадку, покрытую покатой черепичной крышей с коньками. На самом верху площадки стояла княгиня и молча ожидала, когда мы поднимемся. Четыре гусыни вслед за Макарией взгромоздились по ступенькам, служанки молча тащили особо ценные ларцы следом. Княгиня обвела нас внезапно тёплым взглядом и поприветствовала:

— Пожалуйте, девицы, в мои хоромы. Следуйте за мной. Макария устроит вас и разъяснит, что буде далей.

Мы прошли через анфиладу комнат с высокими потолками, на которых были портреты каких-то святых, послушно следуя за княгиней. Терпеть не могу переезды, да ещё и в незнакомые места, да ещё и у чужих людей… А ведь ещё на заутреню тащиться по сложившейся традиции! Ноги и руки постепенно начинали о себе напоминать, злорадно ноя и хихикая над бедной Янкой. Перетрудилась с мечом — получай, фашист, гранату! Сейчас бы растянуться на кровати, расслабиться, укрывшись меховым одеялом… Так нет. Пока устроимся, пока отстоим молебен, пока завтрак, а там, небось, и испытание новое начнётся.

Может, и правда попросить Прошку пяточки почесать?

Но всё обернулось в неожиданную сторону. Макария привела нас в длинную узкую горницу, где лежали на полу толстые, дутые от соломы тюфяки с наброшенными на них мехами и вышитыми подушками. Ткнула пальцем в середину комнаты и сказала:

— Вот ваша горница. Пущай служанки внесут поклажу и проваливают в людскую. Здеся вы будете сами.

Девицы переглянулись, и Филомена робко спросила:

— Как же мы без горнишных девок?

— Сказала ж: сами.

— А в церковь выйти?

— Княгиня Ольга вас примет в своей молельне.

— А причесаться, одеться как? — с ноткой возмущения отозвалась Самарова под возбуждённое шушуканье служанок. Я только фыркнула, чтобы не рассмеяться. Деточке нужна нянечка! Меня окатило ушатом ледяной воды из глаз Светланы. Ишь ты, то кипяток, то лёд! А ещё и защитные камни на груди снова ожили, согревая, окутывая ровным невидимым облачком покоя. Княжна даже отшатнулась, будто почувствовала отпор. А может, и почувствовала? Неужели капля сработала, как резонатор?

Макария кашлянула, окинув нас строгим взглядом, и сказала как отрезала:

— Сами.

Потом прошлась по горнице, и под её шагами заскрипели тоненько, жалобно доски пола. Повернулась к нам:

— Выходить вам теперича только в садик можно. Туточки есть молельня, мыльня, стряпошная. Займётеся вышиванием да тканьём в светлице княжны Марьи. Вскорости буде и новое испытание, а пока что отдохните.

— По палатам-то можно ходить? — каким-то усталым голосом спросила Лукерья.

— Можно, — дала царственным жестом отмашку Макария. — Благослови вас Господь, девицы.

Она проследила орлиным взглядом, как служанки вносят и ставят у тюфяков ларцы с камнями, деньгами, украшениями, и выгнала всех из горницы, прикрыв за собой дверь. Мы остались вчетвером.

Переглянулись.

А я подумала, что прямо как в летнем лагере: свободные койки, занимай какую хочешь. И, подхватив свой ларец с филигранным замком, вырезанным из красного камня, потащила его к тюфяку поближе к изразцовой печи:

— Чур, моя шконка подальше от параши!

Сказала негромко, больше для себя, но девы посмотрели на меня странно. Даже Филомена, которая всё-таки не растерялась и быстренько устроилась на соседней кровати, слегка подпихнув её к моей. Лукерья переглянулась со Светланой, и они обе устроились подальше от нас, благо тюфяки не были тяжёлыми.

Два лагеря. Две группировки. Я прищурилась, откинувшись на локтях. И даже стало смешно, насколько очевидным было желание княгини столкнуть нас нос к носу в маленькой горнице. А может, это она просто не подумала ничего плохого…

Филомена с трудом подтянула к себе ларцы и присела рядом со мной:

— Ох, милая… Что-то мне не по себе…

— Есть от чего, — тихо ответила я. — Будет очень весело, я тебе обещаю.

— Как бы мне хотелось сейчас попасть домой…

Её голос был полон грусти и свойственного Филомене детского умиления. По маме скучает, наверное. Я тоже скучала. Немного. Но, если мой новой подруге стоит просто сесть в сани и проехать несколько десятков километров, чтобы оказаться дома, у меня всё гораздо сложнее. Поэтому волевым усилием я задвинула мысли о родителях подальше, в самый уголок мозга, и бодренько сказала:

— Давай-ка лучше обустраиваться. Есть тут простыни, или так спать будем?

Фокус удался. Отвлечь Филомену получилось быстро и незаметно. Она, видно, дома делала часть работы за свою ветреную Аньку, потому что постели мы застелили довольно резво. На тюфяк полагался тканый ковёр, на ковёр — покрывало, потом простыня, украшенная вышивкой, а сверху — одеяло, подбитое гораздо более толстым мехом, чем предыдущее, в амбаре. Надо полагать, наш статус повысился. Девицы должны быть рады. Все, кроме меня. У меня же Стоян в башке — с его тёмными глазюками, с богатырской грудью, гладкой, как попка фитоняшки… И ощущение мягких вкусных губ на моих губах… Даже княжич с предполагаемым членом XXL не радует больше того трепетного чувства, которое я испытываю, когда думаю о послушнике.

Бонусом я решила повесить шторку, чтобы отгородиться от Светланы с Лукерьей. Длинная бечёвка у меня есть, лишняя простыня найдётся, не хватает только молотка с гвоздями. А где можно раздобыть эти мужские штуки в дамских покоях?

— Я пошла искать инструмент, — сообщила я Филомене и, накинув плащ, шагнула за дверь. Подруга пыталась что-то сказать, но я не слушала её испуганных слов.

Длинные сени, снова анфилада комнат — со столами и лавками, с лавками вдоль стен, с сундуками, с ткацкими станками и пюпитрами, в которых была зажата неоконченная вышивка… В глазах рябило от красного и золотого. Стены были окрашены пёстро и, по моему мнению, весьма безвкусно. Ну ладно, это не мой дом, мне плевать. Я толкнула дверь в конце коридора и попала в большое помещение с печью и столами.

Стряпошная. Тьфу ты, кухня. Сухощавая женщина в простом платье и в рогатой шапочке на платке, вооружившись огромной лопатой, вынимала из устья печи поджаренные румяные караваи. Девчонка чуть постарше Прошки месила тесто на столе — худенькие жилистые руки мяли и колотили будущий мякиш так, словно тот был поверженным врагом. Вторая девчонка, строгая и серьёзная, скоблила длинным ножом пузатый бок репки. Глянув на меня из-под повязанного на лоб платка, спросила хмуро:

— Вам, боярышня, чего тут надобно? Коли проголодалася, то пущай горнишная прибегает, а то получим взбучку от княгини!

— А у нас отобрали служанок, — весело сообщила я. — И мне ничего не надо, только узнать, где я могу найти молоток и гвозди.

Все три обернулись и посмотрели на меня такими взглядами, что мне стало не по себе. Что сейчас обо мне подумают? Да пофиг. Гвозди-то всё равно надо…

Женщина у печи озадаченно вытерла пот со лба и велела:

— Фаська, подь покличь Кузьму со млатом! Пущай боярышне приколотит чаво тамочки надоть.

Фаська отложила репку и поднялась, бормоча что-то под нос. Я улыбнулась ей, сердитой, и попросила:

— Пожалуйста!

— Да пожалую, пожалую, — ворчливо отозвалась девчонка, выходя в сени.

Тут уже я задумалась. Блин, я без Прошки как без рук… Точнее, без языка. Скоро начнут болтать, что Богданушка двинулась по фазе и разговаривает, как обезьяна. Ёшки-матрёшки! С этим надо что-то делать. Вот прямо сейчас надо как-то осваивать эту древнюю речь! И вести себя потише, что ли… Внимания не привлекать. Но как?

— Можно, я тут пока посижу? — спросила я у женщины. Та пожала костистыми плечами:

— Да мне-то что, сиди, боярышня. А ну как волосы дымом пахнуть будут?

— Ничего, отмою, — ляпнула я и подумала: а когда отмою? Может, тут баня только по субботам? Нет, я на это не подписывалась! И так уже три дня без душа, без умывания… А зубы мои, небось, уже начали разрушаться без щётки с пастой… Надо срочно принимать меры! Не то превращусь в столетнюю старуху ещё до тридцатника!

Так. Чем раньше зубы чистили? Мелом? Гадость какая! Веточкой размочаленной? Надо во двор сходить, отломать одну. Или это в преисторические времена? Блин, Янка… Надо было историю учить в школе наизусть, а в Гугле искать исключительно полезную информацию, а не мемасики и мимимишные фоточки котов!

В сенях заскрипели тяжёлые валенки, в дверь ввалился большой бородатый мужик в армяке и стащил с головы мохнатую шапку:

— Кому туточки чего приколотить?

— Мне, — поднялась я с лавки. — Только я сама. Дайте мне молоток и гвозди.

Они все снова уставились на меня, как на чудо-юдо, но я выдержала откровенно недоумённые взгляды и протянула руку. Кузьма осторожно, издалека подал мне «млат» — здоровенный молот на толстой деревянной ручке — и ссыпал на стол кучку железных гвоздей с широкими шляпками. Гордо задрав нос, я присвоила их и прошла между застывшими восковыми статуями из сценки «русский быт в древней Руси» в сени.

Ладно, Янка, спокойно. Всё образуется. Язык выучу, гигиену налажу, авось за неделю с моими зубами и волосами ничего не случится. А вот жрать надо поменьше, ага. Уже чувствую, как мой плоский животик и попа как орех наполняются литрами противного жира! Хотя, если продолжать упражняться со Стояном в махании мечом, ожирение мне грозит. А ещё лестницы эти кривые… Кто их только делал? Все ступеньки разной высоты, вроде так незаметно, а ногами чувствуешь…

Я ворвалась в горницу, потрясая млатом (язык не поворачивался называть его уменьшительно-ласкательным имечком), и теперь уже три гусыни уставились на меня, как на призрака в ночи. Проигнорировав взгляды Шерхана и Табаки от древнерусских боярышень, я направилась к стене, в которой светили два небольших окошка. Филомена пошевелилась и выдохнула:

— Что же ты надумала, Евдокия?

— Сейчас узнаешь, — легкомысленно ответила я, примерившись чугунным широким бойком к шляпке гвоздя. Простыни тут широкие, сшитые из трёх кусков холстины, значит, надо вешать высоко. Пришлось даже на цыпочки потянуться, но гвоздь я вбила относительно легко, если не считать, что он был слишком толстым, а млат — слишком тяжёлым. О-о-о! Млат… Молот, Янка! Возьмём среднее между двумя словами.

— Филомена, иди сюда, будешь держать бечевку, — позвала я подругу. Она подошла с горящими глазами:

— Господь милосердный, это ты сама научилась так? Или у тебя в усадьбе кузнец добрый?

— Небось, в Борках и мальчишек учат пироги печь, — презрительно отозвалась Самарова, а Лукерья засмеялась, как добросовестная подлипала. — Ничего дивного, что с них взять? Дикие лесные люди.

Филомена испуганно охнула, а я только плечами пожала, решив не обращать внимания. Пусть тявкает, аристократка недобитая, я на неё завтра посмотрю, как она причёсываться будет и натягивать кокошник без служанки.