Глава 17. Вдоль по улице метелица метёт…

День выдался на редкость скучным. Ни девочки мои, ни Кусь не скрасили его. Зато уши раскалились от вроде бы безобидных ремарок княжны Самаровой и от сплетен, которыми меня отвлекала Филомена. К счастью, подруге вовсе не нужна была собеседница, достаточно было следовать разговору вполуха и вставлять разные междометия, подходящие по смыслу.

— …А стряпуха сказала чернавке, что княжна будто умом тронулася после смерти брата: то всё лежала, а то молилась цельные дни и ночи!

— Ух ты!

— Ну а как тут не тронешься, коли целая семья под лёд ушла, да не простая, а князь наш, владетель земель отседова до самой Итиль-реки!

— Угу…

— А и Настасья, грят, малахольной стала, как второго носила. Бают, сама она старшенького в прорубь кинула…

— О!

— Да, да… Туточки девка одна — чернавка сказывала — понесла от дружинника, а невенчанная была. Так родила она ребёночка, в лес с ним пошла, как вставать дозволили, а вернулась босая, в одной рубахе и без чада…

— Да?

— Да! Грят, кикиморам подбросила, а сама всё бродила, бродила… Хохотала и плакала…

— М-м-м…

Так я мучилась до самого ужина, страстно желая остаться одна, совсем одна, в полном и невероятном одиночестве, на необитаемом острове, в пустом ангаре, в тёмной комнате даже. Я бы не боялась тишины, честно-честно! Я просто закрыла бы глаза и наслаждалась тем, что никто не говорит рядом со мной…

Но, несмотря на зудящую пчёлку, неутомимую сплетненоску, мне удалось немного обследовать княжеские палаты. Оказалось, что это женская половина, прямо как в гареме. Мужская часть располагалась в другом крыле, у ведущей к ней двери стоял дружинник с бердышом и вежливо, но решительно преграждал нам дорогу, когда мы хотели заглянуть туда. Ну как мы… Я хотела, а Филомена пыталась меня отговорить. Мне не повезло, но я особо не страдала. Мы погуляли по большому двору, покрытому дощатым настилом, постояли под развесистыми деревьями с чёрными ветками, покрытыми сверху белой коркой снега, заглянули во все уголки и даже нашли мыльню, которая оказалась обычной маленькой банькой.

Выйти отсюда, и правда, будет нелегко. Но не сидеть же несколько дней взаперти?! Да и со с Прошкой, с Фенечкой увидеться охота! Пожмякать Куся, спросить его, удачной ли была охота… А вдруг он нашёл ещё какой симпатичный камушек… Да и Стоян будет ждать меня на рассвете. При мысли о послушнике моё сердце замирало, с трудом заводясь и наполняя тело волнующей щекоткой. Уже даже не страстью, а тем самым возбуждением, которое тревожит первые ночи влюбившейся девушки…

Вечером мы снова отправились в молельню, украшенную аскетично и просто. На стенах висели офигительные старинные иконы, похожие на те, которые мелькали иногда по телику в криминальных новостях. Почерневшие от времени, войн, пожаров, даже плохо сохранившиеся, они крались, продавались, изымались, назывались величайшими ценностями… А тут просто висели на гвоздиках, ещё красивые и блестящие от лака или воска. Невозможно было не восхититься в первый раз. Но уже во второй они были мне параллельны. Я автоматически крестилась и думала о посторонних вещах. Например, почему Стоян не выходит у меня из мыслей. Не может быть всё дело только в физическом влечении! Влечение у меня уже было. И проходило за пару часов… А тут… Я даже про Матюшу забыла!

Как же я хочу ещё раз увидеть вблизи мощный торс, мускулы — непрофессиональные, не сушёные, несовершенные, но такие… пышущие силой, здоровьем, хорошей едой, а не протеинами из банки! Всё ладно в теле послушника… Нет излишка, нет пафосных бугров, нет выступающих венок, которыми гордятся наши качки. Но сразу ясно, что любого качка Стоян положит играючи, ловко и быстро. Посмотреть бы на это…

И снова в животе заныло, в груди затомило… И капля на коже раскалилась добела, словно и ей жарко стало. Очнувшись от своих мыслей, я заметила взгляд княгини. Не слишком добрый взгляд. Вот зараза! Небось, опять пыталась мысли читать, да что-то помешало… Куся рядом нет, значит, ледяной камень меня охраняет! Святые ёжики, надо уже прекратить витать в облаках и открыть глаза, смотреть и видеть, слушать и слышать… Раскусят меня как пить дать!

Притворившись, будто молитва довела меня до экстаза, я простояла до конца молебна с опущенной головой, с глазами в пол, а потом вышла так же, следуя за краем платья Филомены. Чья-то рука коснулась моего плеча, и я даже вздрогнула от страха — княгиня?

Но это оказалась молодая девушка с тонким лицом, которое поэт мог бы назвать одухотворённым и не от мира сего. Но мне она показалась анемичной и больной. В глазах, правда, блестела искра, даже не понять сразу чего именно: то ли живости, то ли большого ума, то ли просто доброжелательности. Красивая брюнетка в строгом сером платье почти без вышивки, с длинной косой чуть ли не до колен, она обратилась ко мне тихим бесцветным голосом:

— Евдокия, здравствуй. Мы с тобой покамест не знакомы, а хотелось бы поговорить маленько. Пойдём в светлицу, посидим, заодно и покажешь мне, как вышивать умеешь.

Вроде бы неприметная девушка, а я сразу ощутила большую силу духа, идущую от неё. Это не служанка. Это княжна, сестра нашего загадочного жениха и погибшего князя. Мария, если память мне не изменяет. Отчего ж не посидеть, отчего не почирикать с возможной будущей золовкой? Я ответила кивком и последовала за девушкой в комнату, которую заметила раньше.

Мария села за пюпитр с начатой вышивкой золотого льва, а мне указала широким жестом на все остальные творческие приборы. Вышивать не хотелось, но пришлось. Ибо ткачество я осваивать была пока не готова. Иголочка была красивенькой, тонкой, гораздо тоньше Прошкиной рыбьей. Нитки же — просто говно, простите за мой французский! Неровные, где-то лохматые, то толстые, то совсем невидные… Тяжко вздохнув себе под нос, я взяла начатое кем-то рукоделье и примерилась. Мастерица, видимо, хотела вышить цветок, по цвету — мак. Наметила контур, заполнила два лепестка плотными длинными стежками и бросила. Ну окей. Будем продолжать.

— Скажи мне, Евдокия, немного о своей семье, — прошелестела Мария, прилежно укладывая нити в лапу льва.

Ха! Отличный вопрос! Знать бы ещё на него ответ… Я неуверенно начала:

— Ну, мои родители умерли. Мама очень давно, я её совсем не помню, — даже совсем не соврала! — А отец несколько лет назад.

— Значит, тебе один путь остался, замуж за влиятельного боярина, — с лёгким кивком сказала она. — Ты хорошо показала себя на смотринах… Ты мне нравишься.

— Спасибо, — осторожно ответила я.

— Моему брату нужна такая жена, как ты. Он не особливо решителен, потому как не готовили его к этой жизни. А ты могла бы влиять на него. Посему я и хотела поговорить.

Ага, вот с этого места поподробнее, как говорится! Не сама Мария пришла со мной чирикать, ох, не сама! Небось, мамаша подослала. Княжич ихний совсем зашуганный малый, да и как быть другим с такой родительницей? Значит, потенциальный подкаблучник. Значит, надо подобрать ему жену с сильным характером… Пусть вон Самарову берут, у неё тоже характер, да ещё змеиный. Чем не княгиня, млин!

Все эти мысли вихрем пронеслись в моей голове, а вслух я сказала только вежливое:

— Что же, поговорим.

— Матушка печётся прежде всего о княжестве, а потом уже о нас, своих чадах. Так и дóлжно быть. Спервоначала простой люд. А ты и храбра, и сердобольна. Мыслила ли ты о том, что сделаешь, ежели станешь княгиней?

Мыслила, а как же! Только как-то больше для себя, а не для людей… Хотя… В больничке местной надо бы улучшить условия гигиены и лечения. А так — пусть живут, как хотят, что мне до людей? Но не думаю, что Марию устроит такой ответ. Поэтому ответила, как кандидатка в Мисс мира:

— Главное, чтобы не было войны. А так, по мелочам, надо помогать простому народу зарабатывать. Ведь тогда они и налоги будут исправно платить. То есть, эти, как их… подати!

Острый серый глаз кольнул меня всего лишь на миг, и Мария снова превратилась в тихоню-вышивальщицу. И не заметила бы, если бы не следила за девушкой из-под ресниц. Вот неспроста говорят, что в тихом омуте… Или это у неё специально такая маска разработана? А что, удачно. Кто от серой мышки будет скрывать свои мысли? Да такой довериться — первое дело! И выслушает, и жилеткой притворится, а потом мамане всё выложит вечерком. Конечно, им надо выбрать жену княжичу, чтоб и его контролировала, и интересам семейства подчинялась. Филомена отпадает в полуфинале: она девочка миленькая, но сама ведомая, куда ей на княжича влиять? Лукерья, хоть и встала после проруби, но здоровьем подкачала — вид у неё, если честно, не очень. Близняшка была крепче, но сбежала. Остались мы с Самаровой. Но за моей конкуренткой наверняка стоит многочисленная родня, знатный княжий род, который начнёт тянуть одеяло на себя и, в конечном итоге, просто подчинит Белокаменное себе. Другое дело я, то есть, Богданушка. Сирота из дикого лесного края, с характером, но достаточно податливая и открытая советам. Благодать для старой княгини.

Значит, исход смотрин уже известен. Значит, меня будут подталкивать. Значит, всё уже решили… Как всегда, за меня и без меня. А этого я очень сильно не люблю.

От злости я уколола палец и сунула его в рот. Вкус крови… Красной, как недовышитый мак. Спокойствие, Янка. Терпение. Ведь уже решила провалить испытания, но теперь придётся потрудиться. Совсем открыто спалиться, например, показаться всем со Стояном, зашкварно. Борки жалко, Прошку, Фенечку… Надо провернуть всё это дело хитрее, потребуется время, а у меня его очень мало.

— Слов нет, Евдокия, для моего брата ты даже слишком хороша, — с лёгкой улыбкой промолвила Мария. — А для княжества в самый раз. Что же… Скажу тебе тайну, али не выдавай меня другим невестам!

Опаньки! Вот меня и начали продвигать в рейтинге!

— Я молчок и роток на замок, — поклялась детской клятвой. Блин, ну зачем оно мне? Зачем?

— Грядёт новое испытание, а будет оно простым и сложным. Удивить матушку, братца и бояр сытным застольем.

Мария лукаво глянула от вышивки, и я облегчённо вздохнула. Тут мне Самарову никак не переиграть. Да даже и Филомена справится лучше, чем я. Всё. Прямо как камень с души! Проиграю и отдамся на милость Стояна!

Мы поболтали ещё немного о природе, погоде, кокошниках и вышивке, и я, постаравшись как можно изысканнее извиниться, ускользнула от рукоделия и от несостоявшейся будущей золовки в горницу невест. На сердце было одновременно легко и как-то тревожно. Что-то случится… Не сегодня так завтра, или в ближайшие дни, но случится. А может, просто волновалась за исход смотрин. Мария думала, что помогает мне, выдав тайну испытания, что я подготовлюсь и буду иметь возможность всех победить. Даже неудобно обманывать её ожидания… Но что поделать, я не собираюсь быть куклой в политических игрищах. Конечно, здесь престижнее быть княгиней, чем простой боярыней. Но вот только честно — оно мне надо?

Глядя, как Филомена расчёсывает длинные волосы изящным черепаховым гребешком, и слушая её тихую болтовню, я с тоской вспоминала свою прежнюю жизнь. Какое же это было счастье — знать, что сама выбираешь свою дорогу! Знать, что, по большому счёту, не нужна никому, кроме родителей и парня, что никто не требует от тебя жертв ценой в целую жизнь. Знать, что не сможешь изменить своего парня, но, если припрёт, можешь его поменять. А здесь… Замуж за того, за кого скажут, иначе опала и позор. Живи с ним до самой смерти, терпи ласки и член, который даже не выбирала, рожай от него детей и чем больше, тем лучше. Не хочу! Не желаю! Никогда!

Я легла спать с твёрдым намереньем в ближайшие дни выбраться из этой тюрьмы и поговорить со Стояном. И снились мне бесовские, языческие игрища с прыжками через костёр, и были мы все голые, а пламя вздымалось высоко в небо, опаляя ноги, и чьи-то руки гладили меня, губы целовали, облизывая щёки…

Подхватившись в один момент, я успела поймать Куся, который пытался меня разбудить и получить свою порцию внимания. От моего движения сово-котёнок чуть не улетел к двери, но, к счастью, мои руки оказались быстрее. Стиснув зверюшку в нежных объятиях, я зашептала в мягкую, чуть влажную шёрстку между ушек:

— Кусенька, миленький! Как же ты тут оказался? Как пробрался? Главное, чтобы тебя не заметили, понимаешь?

Дрекавчонок тыкался мне в лицо головой, потираясь и мурлыча, потом ухватил клювом палец и заурчал с выражением блаженства на мордочке. Ах ты, сорванец! Только сейчас я поняла, как сильно привязалась к Кусю, и чувство умиления переполнило меня до краёв, как кипящее молоко — кастрюлю. Мы немножко потискались — чисто для баланса счастья в природе, а потом зверёк спрыгнул на пол, оглянулся на меня, поцокал коготками к двери. Вернулся, снова отскочил. Словно звал за собой.

Ну, раз зовёт, надо идти! Может, удастся с Прошкой или Фенечкой увидеться…

Я накинула плащ с подбивкой из меха, скрыла волосы под капюшоном и сунула ноги в валенки, а потом почему-то подумала, что именно так начинались все мои утра в Белокаменной. И всякий раз я шла на свидание со Стояном… Но сейчас это невозможно. Из княжьих палат выхода нет, я проверяла.

Кусь вёл меня уверенно и безошибочно — прямо во внутренний дворик. Точно, Прошка его послала. Соскучилась, небось, заразка малая! Вот прямо такая заразка, что увидела бы сейчас — задушила бы в объятиях от радости! Неужели, тоже привязалась к ней, как к Кусику? Но Прошки во дворе не было. Зато была обледеневшая тропинка, словно политая нарочно водой. Сово-котёнок скользил по ней, как заправский хоккеист, потерявший клюшку, чуть распустив бесполезные крылья для баланса и управляя хвостом, как рулём. Мне пришлось немного сложнее, но валенки отлично цеплялись даже за лёд. Я, конечно, чудом избежала новой посадки жопой в снег и подумала, что неплохо было бы обезопаситься и сшить ещё одну пару трусов.

— Эй, Сусанин, куда ты меня ведёшь? — шёпотом позвала я Куся, едва не вписавшись в угол мыльни. Зверёк виртуозно обошёл препятствие в виде крыльца, проскальзывая лапами по льду, притормозил и юркнул в щель между избами. О-о-о! А я там пройду?

Прошла. Была бы в шубе — застряла б точно, а так ничего, только инея на плащ собрала с брёвен. Кусь нетерпеливо повизгивал впереди, а его шкурка блестела не хуже алмазных копей из-за сброшенного с крыши моим неповоротливым телом снега.

— Иду я, иду, — ворчала, протискиваясь боком и надеясь, что впереди нет тупика.

Впереди был забор с калиткой. Ну как забор — белая стена. Ну как калитка — решётчатая дверца из кованых прутьев. Я толкнула, потянула на себя — закрыто. Вон какой замок, амбарный! Кусь издал звук закашлявшейся вороны и со всей дури прыгнул на средний прут. Тот покачнулся, и я поняла, что снизу он не приварен к решётке. Только снег держит на месте. Копнув валенком вокруг прута, без труда отогнула его и проскользнула в щель.

Вокруг меня был город. Свобода!

Я схватила Куся на руки и чмокнула в холодный клювик:

— Ты ж мой герой! Как только догадался?!

Куснув меня за палец в порыве бескорыстной любви, кото-совёнок спрыгнул с рук и умчался куда-то за дома по рыхлому тяжёлому снегу. А я только улыбнулась ему вслед. Какая удача, что я не раздавила яйцо вместе с остальными…

До двери в городской стене добралась без приключений. Рассвет близился, я не опоздала. Стоян сказал, что мы ещё увидимся, правда, не сказал, когда именно. Нет, он не изменит своим правилам. Он придёт. Потому что, если он не придёт, я умру от огорчения и тоски…

Тихий скрип несмазанных петель. Резкий порыв ветра с ледяной реки. Ни с чем не сравнимый вид снежного простора и тёмного пятна леса. Рваные облака чуть светлее глубокого сине-фиолетового неба. И он. Мой послушник. Мой атлет. Мой воин…

Усилием воли, просто нечеловеческим, я заставила себя оторвать взгляд от гладких мышц и скрытой портами попки, оглядела мостки. Накидка, рубаха, ножны… А вот и Утренняя Заря! На ходу снимая плащ, заскользила валенками по снегу, обошла Стояна по кругу, чтобы не попасть под удар, взяла меч и встала рядом. Примерилась.

Влево. Вправо. Удар. Отход. Вправо. Влево. Удар. Отход. Голос:

— Вот уж не думал, что придёшь.

— И тебе тоже здравствуй.

— Держи меч выше. Локтями держи.

Засранец. Я тут, понимаешь, ночами не сплю, о нём думаю, а он — «локтями»! Фу таким быть!

Ты мой, Стоян. И никто не изменит этого.