Глава 18. Ночью звёзды горят, ночью ласки дарят…
От злости или от обиды у меня просто отлично получились даже самые сложные выпады с вывертом запястья. Может быть, это потому, что я представляла вместо воображаемого врага одного вполне себе реального послушника. Даже в раж вошла и не заметила, как Стоян остановился, опустив меч и посмеиваясь. Потом увидела, что в общем-то тренируюсь одна, и замерла, тяжело дыша:
— Ты чего?
Стоян схватил все вещи с мостков, меня за руку и потянул к причалу. Мы нырнули под пахнущие плесенью толстые доски, и я очутилась в кольце сильных рук.
— Янушка…
Меня взяли в плен без сопротивления: глазами, губами, руками. Враг окружён и сдаётся на милость победителя… Он целовал меня может и неумело, но страстно, жарко, стремительно. А я таяла Снегурочкой от горячности моего — МОЕГО — послушника. Не сравнить со вчерашним робким чмоком! Вот только руки… Как положил на талию, как обхватил, так и держит. Непорядок! У меня же всё внутри сжимается от нетерпения… Садист, а не парень! Намекнуть ему, что ли…
Умирая от желания, я взялась за его ладони и отвела от талии, а Стоян так и застыл, в позе «без рук», не смея пошевелиться. Только губы жили своей жизнью, ласкали мой язык, дразнивший и манивший не без умысла. О, персидские котята, какой же этот парень нерешительный! Медленно переложила узкие мозолистые ладони себе на плечи, закрыла глаза. Ну, не робей, Стоянчик, солнышко, покажи мне, на что ты способен…
Вздох из приоткрытого рта:
— Янушка… Что ты делаешь?
Промычав что-то неопределённое, я с насаждением ощутила, как его губы скользнули со щеки к шее, оставляя влажную дорожку на коже, впились в ямочку у ключицы, а руки легонько огладили плечи, забираясь под ворот рубахи. Совсем немножко, словно спрашивали — можно ли? Можно, сладкий мой мальчик, можно всё! Всё, что тебе захочется! Я подалась к нему, греясь в тепле, исходящем от груди. Снег? Мороз? Какое там! Мне было так жарко в руках Стояна, что я забыла, кто я и где нахожусь…
Стон:
— Голубка моя… Милая, красивая моя…
Да, да! Ещё! Говори мне эти слова, не молчи… И пальчиками, пальчиками шевели активнее! Ну пожалуйста! Я сама стонала, дивясь собственной уязвимости и пьяному возбуждению, охватившему каждый кусочек кожи. Я даже готова была молиться этому богу, который стоял между мной и рычавшим от страсти парнем. Боже милосердный, дай его мне хоть ненадолго!
— Янушка…
Он колебался, и мне снова пришлось подтолкнуть его лицо туда, куда оно стремилось, но никак не могло добраться. Ладони обняли бюст так невесомо и неслышно, что я подумала — кажется, но нет. Стоян, не видя препятствий, неостановленный и непрогнанный, зарылся носом в ложбинку между грудей и застыл, будто пробуя их на вкус. Лёгкая дрожь пробежала по моему телу, бёдра прильнули к животу парня, и я с вожделением потёрлась о ствол… огурец… нет, баклажан! прятавшийся в портах. Руки сами потянулись к завязанному узелком шнуру, но не удержались от соблазна — погладили от корня до самого кончика. М-м-м, в наше время Стоян сделал бы головокружительную карьеру в порноиндустрии!
А в этом мире он отчего-то отскочил от меня на пару шагов, сдавленно пробормотал:
— Нет! Не надо!
— Ну почему… — я подалась к нему, не сводя взгляда с подрагивающего бугра под портами, но Стоян отвернулся, схватив накидку, прикрылся ею, и я ясно услышала досадливый стон. Мурлыкнула, прижимаясь к его спине, пока руки скользили по животу, груди, задевая маленькие соски:
— Вернись ко мне…
— Нельзя так, Янушка, это грех, — он вырвал эти слова из собственной глотки, спина напряглась так, что я даже испугалась за его мышцы. Лопнут, блин, от натуги!
— О чём ты? Ведь ты этого хочешь не меньше, чем я!
— Я вижу тебя по ночам, во снах, — глухо ответил Стоян. — А потом просыпаюсь и молюсь. Грех это… Сам грешу и тебя толкаю в геенну огненную…
— Грех — это себя истязать, — тихо сказала я, отступив на шаг. — Слушай, ты же теоретически ещё не монах?
— Пока нет.
— И теоретически можешь им не становиться…
— Могу.
— Тогда что нам мешает быть вместе?
Я не узнала свой голос. Напряжённый, как спина Стояна, неестественно звонкий, острый… Ты ли это, Янка? С каких пор так заморачиваешься из-за парня? Стоит ли овчинка выделки? Дрожь снова пробежала по телу, вздыбив волоски на руках, на шее у кромки волос. Ёшки-матрёшки, я хочу его, целиком и только для себя! Хочу не только тело, но и душу, ласковые слова, улыбающийся взгляд тёмных глаз! Хочу научиться владеть мечом, а Стояна научить любить меня… До рассвета. До боли в лоне. До самой смерти. Просто быть с ним…
— Янушка, голуба моя, ты же невеста, — отозвался Стоян, всё ещё не оборачиваясь. Я фыркнула:
— Я не хочу идти за княжича!
— Пошто, лю́бая?
— По то! Чего я там не видела?
— За княжичем будешь жить, как за каменной стеной. Княгиней будешь. Все богатства твои, чернавки, горнишные девки…
— Ага, а ещё рядом рохля и мямля, маменькин сынок!
— Рохля? — удивился он, покосившись на меня.
Я фыркнула и ссутулилась, опустила руки, как безвольный зомби, изображая княжича Сергия в церкви, когда он тащился за мамашей, цепляя ногу за ногу. Стоян прищурился:
— Вот такой он, княжич, значится? Ну а камни? Говорят, сундуки у княжьей семьи полны самых разных камней, какие никому не снились! Камни дают власть…
— Без любви никакие камни не нужны, — я коснулась ладонью его плеча, дрожа, провела вниз по спине, рисуя волну. Стоян отчего-то расслабился, откинул голову и позволил себе выдохнуть:
— Подумай хорошенько, боярышня! Опосля буде поздно.
— Не надо мне сто лет, чтобы подумать. Я хочу быть с тобой.
«Я хочу быть с тобой… Я хочу быть с тобой» — голос Бутусова, скорбный и внушительный, зазвучал в голове. Нет, нет, иди вон, не надо мне таких песен!
— Просто быть с тобой, жить, засыпать и просыпаться рядом… И освоить, наконец, тот пассаж с мечом, ну, когда ты вьёшься волчком!
Он обернулся ко мне, снова обнял, поймал взгляд. Тёмные глаза смотрели серьёзно и колко. Стоян сказал тихо, наклонившись к уху:
— Смотри не испужайся после… Может, я страшный, может, зверь дикий, может, чудовище?
— Ах-ах, сейчас описаюсь и ночами спать не буду, — так же шёпотом ответила я, прижимаясь к его груди.
— Свербигузка! — с улыбкой обозвал меня Стоян. — Рассвело, глянь. Бежала б ты, а то хватятся, шум подымут!
Я только улыбнулась, крепче прильнув к нему. Парень потянулся, накинул на меня плащ, оттолкнул легонько:
— И как только за стену выбралась из княжеских хором… А? Отвечай, лудка!
— Места надо знать! — я только язык ему показала, а Стоян хмыкнул:
— Ишь! Покажешь после?
— Будешь хорошим, послушным мальчиком — покажу!
Он покосился на меня как-то странно, но ничего больше не сказал.
Вдвоём мы выбрались из-под причала. Слава ёжикам, в такое раннее время никто не ходит на реку, а вот в городе уже, небось, шастают первые работники. Туда только порознь и можно. Перед дверью Стоян остановился, коснулся моей щеки пальцами и сказал строго:
— Не ходи боле простоволосой, Яна. Раз уж мне обещалась!
— Что же мне, шапку носить всё время? — не поняла я.
— Не мне тебя учить, голубка моя. Сама всё знаешь.
Последний поцелуй — самый сладкий, самый нежный, самый долгий — и я уже на улице. Огляделась, быстрым шагом двинулась вдоль забора к заветной калиточке с выломанным прутом. Щёки отчего-то горели, ныло в груди, словно застудилась, и только камни тихонечко постукивали под рубахой один о другой — тук-тук, тук-тук. В такт сердцу, в такт шагам. Тук-тук, Янка, тук-тук, Стоян твой, тук-тук, счастлива ли ты?
Счастлива.
Обернулась, бросила взгляд на оранжевое марево, поднимающееся из-за леса, и улыбнулась, выдохнув. Так счастлива, что хочется петь! Делать мы этого, конечно, не будем, да и счастье пока неполное. Заполучу Стояна целиком — тогда и спою что-нибудь любимое, из русского рока…
А пока надо выведать у Филомены, что носить на голове, чтобы не ходить простоволосой.
* * *
В горнице было темно и сыро. Опять Петяха заснул да за свечой не уследил… Печка совсем погасла вон. Стоян бросил взгляд в угол. Спит мальчишка. Армяком укрылся, шапку под голову, только светлые вихры с одной стороны, да босые чёрные пятки с другой торчат. Тоже нашёлся тивун княжеский!
Стоян усмехнулся, сбросив накидку и накрыв ею ноги сотничьего сына, взял пару полешек и отворил ещё тёплую дверку печи. Пришлось заново разжигать огонь, но даже глухой звон кресала над щепами не разбудил мальчишку. Чада всегда спят крепко. Стоян протянул заледеневшие ладони к быстро разгоревшемуся огню, с удовольствием погрелся, потом прикрыл дверцу, прислонился к изразцовому боку печи. Янушка не шла из головы. Застила взор эта девица, впору думать, что ведьма! Взаправду ведьма, только коснулась, и он не смог удержать желания, спустил семя, не воспротивился греху… Пришлось до мыльни идти, порты бросить в стирку, а домой возвращаться в одной рубахе.
Утренняя Заря лежала на лавке, мерцая солнечным камнем. Нет, не может эта боярышня быть ведьмой, вон, меч её признал, в руки дался, греет ладонь. Со времён язычницы Бояны, княгини и воительницы, ни одна женщина рода не смела коснуться её оружия. Баяли, однажды обернулась Утренняя Заря супротив внучки Бояниной да порезала той лицо. А Янушка крутит мечом да не запыхается! Сила в этой девице и внутри, и снаружи. Умна, пригожа, любознательна… Видит он её рядом: и в постели на соболях, и в гриднице на пиру, и в баньке на полке́. Закроет глаза — и вот она, Янушка, княгиня Белокаменной, по левую руку от него за столом, а детишек полна палата, и все походят лицами на него, Стояна, а очи у них карие, гречишного мёда, как у матери…
Отвалившись от печи, Стоян прибрал мечи: повесил Сварожича на стену рядом с парными дамасскими кинжалами, а Утреннюю Зарю чуть пониже пристроил. Неча ей в оружейной пылью зарастать, пусть ждёт туточки хозяйку свою новую, законную.
Свеча, разгораясь, искрила и дымилась перед иконой, а он стоял, полузакрыв глаза, и молился, то и дело осеняя себя святым крестом. Слова псалтыря, давно вбитые в голову отцом Порфирием, когда ученьем, а когда и палкой, говорились словно сами собой. А мысли то и дело сбивались. То на Янушку, то на неизбежность судьбы, то на видение кареглазых детишек… Точно таким был маленький Макарка — егоза, балабол и утеха для всех, от чернавки до тысяцкого. «Помяни, Господе Боже наш, в вере и надежде живота вечнага преставившихся рабов твоих Евпатия, Анастасию, отрока Макария. Даруй здравие и не забудь в своих мыслях Ольгу, Марию…» Стоян заколебался и добавил тихо: «И Евдокию». Да, теперича он будет поминать Янушку в своих молитвах…
«Во имя Отца и Сына, и Святога Духа. Аминь»
Стоян перекрестился медленно и широко, как учил отец Порфирий («не то в аду привяжут тебе калёное железо к руке, ако тяжко поднять да до плеча донести»), потом поклонился образу, отошёл к сундуку. Пихнув Петяху в бок, тихо сказал:
— Пробудись, тивун, мне порты надобно.
Мальчишка вскочил, затёр глаза кулаками, а Стоян потрепал его по вихрам:
— Ляг на лавку, поспи малёха ещё.
— К заутрене? — спросил Петяха сонно.
— Разбужу.
Мальчишка добрёл до лавки и кулём свалился на неё, мгновенно заснув. Стоян оделся и с улыбкой прилёг на постель, накинул одеяло на грудь, закрыл глаза. Ему сон не грозит. Мысли о Янушке не дозволят забыться…
* * *
В хоромах я едва не заблудилась. Ещё бы — столько коридоров, пардон, сеней, комнат, пардон, светлиц… Добралась до кухни, пардон, стряпошной, и остановилась перевести дыхание. Стряпуха уже растапливала печь, зевая при этом и крестя рот. Я хотела отщипнуть кусок хлеба, лежавшего на столе и показывавшего румяный бочок из-под холщового рушника, но заметила на лавке ступку с пестиком. Из камня выточенные оба, но ступка-то пофиг, а вот пестик… Форма у него ещё такая… Приятная! На баклажан немного похожа…
Недолго думая, я схватила его и сунула под плащ. Никакого хлеба и не надо, быстрее подняться в горницу и облегчить собственные страдания… Дома у меня было несколько штук фаллоимитаторов, на случай выходных, когда Матвей уезжал к родителям в Подмосковье. Он всегда ревновал меня к моим игрушкам, но пару раз играл вместе со мной. Непередаваемые ощущения… Как они остались далеко!
Пестик почти согрелся в складках одежды, когда я осторожно отворила дверь в горницу и на цыпочках прокралась в постель. Самарова тоненько похрапывала, закутавшись в два одеяла, Филомена сопела, свернувшись в клубочек, а Лукерья то и дело постанывала, шмыгая заложенным носом. Всё спокойно, бури нет. Нырнув под соболей, я спохватилась — ведь не помыла же! Эх, опять вставать, разбужу… Ладно, будем надеяться, что никаких таких микробов я никуда не занесу.
Задрать подол рубахи, отодвинуть край трусиков — как предварительные ласки. Горячий клитор, пульсирующий от одной мысли о том, чем я занимаюсь, от образа Стояна и его напряжённого члена, бугрящего порты, от предвкушения сладких минут — как куни опытного партнёра. Лизнуть горчащий специями пестик, облизать его — молниеносный минет. Погладить твёрдым, прохладным камнем влажные жадные губы, провести по промежности, словно не решаясь, вернуться к клитору и огладить его со всех сторон, оттягивая момент — подразнить немного перед неизбежным. Толстый округлый кончик, вытянутый, как попка огурца, медленно раздвигает складки, приятно холодя, нагреваясь от тела, проникает внутрь, заставляя сердце бешено колотиться, возвращается обратно по велению моих пальцев, но не выходит полностью, нет… В этом самый смак — угадать точку невозврата, после которой он выскользнет, оставив ощущение пустоты. И толкнуть его назад за секунду до этой точки. Протолкнуть глубже, чтобы дольше тянуть обратно… И ещё глубже, а потом ускорить движение… Но не стонать, иначе все проснутся! Прикусить губу, молчать, сдерживать слишком шумное дыхание! Ждать разрядки, идти к ней — секунда за секундой, неотступно и быстро.
Всем хорош пестик… Только он не Стоян, не живой, не горячий, слишком совершенный! Вместо оргазма, как бывало раньше, я получила только раздражение. Решила сдаться, хотя это было не в моих правилах. Пестик отправился под подушку, а горница наполнилась зёвами и умилительными стонами потягивающихся девиц. А мне придётся стирать трусы. Желательно, чтобы никто этого не видел… Рубаху тоже надо поменять, а то начинает потом подванивать, прямо противно.
Жуткий вопль огласил округу. Наверное, его было слышно даже в Борках. Вопль, переходящий в визг — это классика, но я всё равно вздрогнула и подскочила на тюфяке, а Филомена просто заорала в ответ. Что случилось?
Спрыгнув на холодный пол босиком, я отодвинула занавеску и увидела дивное зрелище. Княжна Самарова держала за хвост самую настоящую дохлую мышь и верещала как резаная. Постаравшись не задохнуться от смеха, я решительным шагом подошла к ней, вырвала трупик из скрюченных пальцев и отбросила подальше к двери. Сказала с упрёком:
— Чего так орать?! Это просто мышка.
— Дохлая! — Светлана тряслась всем телом и смотрела на меня с ненавистью. — Она была у меня на груди, и я прекрасно знаю, кто подложил её!
Я не выдержала и рассмеялась, представив, как ношусь по подклету в погоне за несчастной перепуганной мышкой. Ну Кусь, ну удружил! Спасибо! Во-первых, за незабываемую возможность лицезреть княжну, умирающую от страха и отвращения, а во-вторых — и это чистый сарказм — за такую подставу. Теперь она мне отомстит. Не то чтобы я сильно боялась этого, но заразу-аристократку придётся всё время держать в поле зрения… А мне неохота, да и другие занятия найдутся, поинтереснее.
Дверь распахнулась, и перед нами предстала Макария, обширные телеса которой были затянуты в рубаху с воротом, раскрытым до самых грудей. Зрелище ещё то, добавьте мощные слоновьи ноги, покрытые тёмной щетиной, и длинные жиденькие волосы цвета сивой кобылы… Тётка прищурилась и гаркнула:
— Что тута стряслося, что верещите аки козы недоенные?
Надеюсь, мой смешок она не услышала, а глаза я потупила, прикрыв ресницами. Самарова уже пришла в себя, вспомнила, что она княжна, и процедила сквозь зубы:
— Ничего, прости. Сон… Просто ужасный сон.
— Сон, баешь? Сон значится… Вы у меня больно много спите, девицы! А ну, одевайтесь, умывайтесь и пожалуйте на заутреню! А уж после я вам найду занятие! Будьте покойны!
Макария развернулась величественной каравеллой, будто это она правила княжеством, и выплыла из горницы. Я только усмехнулась. Если всё пойдёт по плану, очень скоро меня здесь не будет.