Глава 20. Виновата ли я...

Матвей открыл дверь ключом и с ходу принюхался. Гарью не пахло. Выдохнул. Это был самый навязчивый его страх с тех пор, как Дана поселилась в квартире — что она спалит кухню. Или зальёт ванную. Но вот уже несколько дней его мрачные прогнозы не оправдывались. Более того, Дана активно занималась хозяйством. То полы выдраит с раствором жуткого хозяйственного мыла, которое уговорила купить, то постирает в ванне шторки руками, радуясь, что вода горячая… То приготовит совершенно невообразимое нечто, которое оказывается жуткой вкусняшкой!

Вот и сегодня с порога на него пахнуло выпечкой. Только сейчас Матвей понял, как был голоден целый день! Сбросив ботинки и куртку, он позвал:

— Дана! Ты где?

— Я тут, — донеслось из комнаты.

Матвей не смог удержаться и всё же заглянул вначале в кухню. Источающая тёплый домашний запах вкусняшка лежала под полотенечком на столе, но приподнять его, чтобы посмотреть, он не успел, потому что Дана подошла сзади и стащила с головы шапку:

— Ужель стоя есть собрался?

— Нет, — виновато ответил Матвей. — А что это?

— Кулебяка.

— О, а кулебяку я знаю, — обрадовался он. — Мы её покупаем в супермаркете напротив метро.

— Ну, уж моя всяко вкуснее будет, — мягко улыбнулась Дана.

— Сейчас проверим!

Живот выразительно пробурчал что-то вроде «Скорее бы!» Матвей потёр руки, плюхнувшись за стол:

— Ну, давай!

Дана метнулась к духовке, полотенечком схватила сковороду с высокими бортиками, поставила на стол, подложив разделочную доску, отрезала кусок и лопаточкой положила на тарелку перед Матвеем. Подала вилку, нож и замерла в ожидании.

Матвей торопливо отрезал кусочек запеченной в тесте рыбы, положил в рот, прожевал. И наморщил лоб:

— Дан, ты рыбу откуда взяла?

— Купила! — гордо ответила девушка. — А что такое случилось?

— Целую рыбину?

— Ну да…

— А ты её чистила? Потрошила?

Дана широко распахнула глаза, испуганно глядя на него, потом прошептала:

— А её надо чистить?

Матвей крепился недолго — рассмеялся, выплюнув кусок кулебяки в салфетку. Слёзы блеснули в глазах Даны. Бедный ребёнок! Расстроилась… Он вскочил, замявшись на секунду, но всё-таки обнял Дану, прижал к груди и закачал:

— Ну чего ты? Не плачь из-за ерунды! Забыла и забыла, ничего страшного. Давай закажем пиццу, а потом я тебе покажу пару суперских сайтов с пошаговыми рецептами…

Её руки скользнули по талии, Дана с детской непосредственностью приникла к нему — доверчиво и открыто, подняла лицо с дорожками слёз на щеках:

— Давай!

Ему захотелось стиснуть её до боли, зацеловать, сорвать одежду и насытиться, наконец, этим телом, но Матвей взял себя в руки. Нечеловеческим усилием воли. И сказал чуть дрогнувшим голосом:

— Тебе с сыром или с грибами?

* * *

— Пришлась ли тебе по нраву нынешняя вечеря?

Мария подняла голову от вышивания и взглянула на мать. Та читала при отблеске многих свечей дорогую книгу из Бизантии, расписанную монахами. Лицо княгини Белокаменной казалось безмятежным, но Мария знала, что это всего лишь маскарад. Матушка озабочена. Крохотная складочка меж бровей выдаёт её. И не о вечере хочет говорить. О невесте. Что же ответить?

Мария знала, что зависима от матери и от брата. Вот уже два года ходят разговоры о сватах из Нововолоховских земель, да только сватов тех никто так и не видал. Временами Марии хотелось убежать из хором хотя бы с сотником Михайлой, обвенчаться с ним в маленьком монастыре на границе княжества и жить где-нибудь в лесу, далеко от матери, от бояр и от дел важных… Но молитва и епитимьи пока спасали от беды. А ещё живой ум, который надо было прятать да притворяться тихой и милой девицей.

— Дивные кушанья пробовали мы сего дня, — осторожно ответила Мария, накладывая стежок за стежком львиную гриву.

— Дивные-то дивные… Уразумела ведь, о чём я толкую, лисица!

Со вздохом Мария склонила голову над полотном:

— Уразумела. Чудная она, эта Евдокия. Али мне по нраву.

Княгиня отложила книгу, встала, запахнув опашень, прошлась по светлице, обняв руками плечи. Задумчиво сказала:

— Вельми чудна. Баяли мне, что глупа и капризна, да нешто не верится теперь…

— Скрытна, — качнула головой Мария. — И сильна.

— Светлана тоже сильна, — возразила княгиня, глядя, как метель поднимает вихри снежинок за окном. — Нешто зябко мне…

— Позвать Федору, пущай подкинет дров в печку?

— Не нать. Светлана мне по нраву. А тебе, значит, Евдокия…

Мария усмехнулась одними губами. Эх, матушка, матушка! Разве ж им решать, кто достоин править княжеством поред Сергия? Сам он решать должон. Хотя и не будет…

Дверь в светёлку скрипнула, и вошёл, пригнувшись, сам братец.

— Матушка, сестрица, о чём келейничаете?

Он чмокнул походя Марию в макушку и плюхнулся седалищем на лавку, крытую тяжёлой тканиной.

— О невестах твоих, Сергий, — ответила княгиня. — Да о вечере сего дня. Сладкое больно лепо вышло, нать стряпухе велеть готовить почаще. Что мыслишь?

— Мыслю, толковая хозяйка выйдет из этой девицы, — равнодушно ответил брат, и Мария удивлённо хлопнула глазами. Ох, темнишь ты, Сергиюшка! Ох, скрыть нешто хочешь!

— Она вино на тебя пролила, криворукая!

— Так ить волнительно, небось, было. Да и не станет прислуживать за столом боле. Негоже хозяйке.

Как ты уверен в себе, Сергий. Мария подняла на него взгляд, поймала улыбку в глазах и уразумела, наконец, что верно Евдокию выбрала для брата. По нраву ему эта дикарка из Борков.

Что ж, так тому и быть. Только матушка не скоро примет его сторону. Коли примет.

— Да и стати в ней нет особливой. То ли дело — Самарова. Вот где и краса, и коса, и на троне княжьем сядет как влитая! Невеста достойная, и в роду у ней как на подбор одни мальчишки да по паре девок токмо.

— Ну так и у Евдокии род не последний. Батюшка её вроде как с отцом в походы хаживал.

— А матушка родами померла. Уразуметь надобно — может и сама помереть, и ребёночка с собой забрать.

Брат встал — резкий, смурый, точно отец их покойный — и сказал глухо:

— А я верую, что пошла Евдокия в Боркову породу. Ни снег, ни зной её не возьмёт, что уж о женских хворобах баять! Крепка девица телом и духом, уж не Настька малахольная точно. Хочу Евдокию, и точка!

Княгиня обернулась, и лицо её показалось Марии серым и больным в свете свечей. Ох, не к добру это. Надо матушке дать покой, надо поберечь её маленько. Уже хотела подняться, дабы усадить княгиню в кресло, но та отмахнулась рукой:

— Сиди, Машка, не встревай. А ты, Сергий, вбей себе в башку — твои хотения мне мало любопытны. Хоть ты мне и сын любый, единственный теперь, али перво-наперво мыслить нать о продолжении рода да о городе нашем белокаменном. Да о землях. Тебе наследника нать, а мне преемницу, что его вырастит да тебя окоротит в неумерных рвениях! И доста бегать на реку мечом махать по утрам! Князем вскорости станешь, а всё по-монашьи мыслишь!

Она покачнулась, будто силы покинули её, но брат успел подхватить под руки и усадить в кресло:

— Матушка, что с тобой? Мария, зови Федору, пущай принесёт чего горячего!

Вскорости в светлице засуетились, забегали чернавки, и Мария, пользуясь этим, шепнула брату:

— Ступай, Сергиюшка, с утречка к матушке явись! Завтра твоя ненаглядная за вышивку сядет, уж я ей подскажу нужные ниточки и узоры. А на речку к ней не ходи боле! Узнает кто — позора не оберёшься!

— Откуда ты…

Сергий схватил её за руку, стиснул до боли, а Мария улыбнулась, сквозь зубы ответив:

— Бога благодари, глупый, что моя Глаша за тобой приглядывает, а не матушкины дружинницы! Ступай же.

Сплюнув с досады, брат ушёл, стуча коваными каблуками сапог по доскам сеней. Мария потёрла покрасневшее запястье и стёрла улыбку с губ. Старшой братик, а ни бельмеса в жизни не понял. С самого рождения, с первого крика они не распоряжаются собою. Всем заправляют отец, мать и бояре.

* * *

Мои сокамерницы и подруги по несчастью, читай, невесты, уже отошли ко сну, утомлённые трудовыми буднями в вышивальне, когда я решила сделать вылазку на кухню и нажраться, как свинья. Опционально — набухаться. Ибо сил терпеть неведенье уже не было. Получилось только со второго раза. В первый в сенях и комнатах началась непонятная беготня, чернавки шныряли туда-сюда, и я предпочла переждать в горнице. Из их всполошённых ахов я поняла, что кому-то нездоровится. Небось, анемичная Мария заболела.

В любом случае, в стряпошную я всё равно спустилась. Когда мне хочется есть, меня не остановит даже танк, что уж говорить о служанках и самой княгине. Тёплая печь грела ещё немного, на лавках сопели Фаська с Марфушей, укрывшись тулупами, а на столе стояли остатки сегодняшнего угощения.

— От поганцы, — приговаривала я, набирая на тарелку ручной работы две шаурмы, три ложки винегрета, солёных грибочков, пару огурчиков. — Не доели! Ну и ладно…

Кувшин с вином тоже пригодится.

— Ничего… Вот стану княгиней — будут у меня шаурму жрать на завтрак, обед и ужин!

И мороженого тоже взять. Ретрограды. Чем им мороженко не угодило?

Всё съем. А они — сами себе злобные буратины.

Нагруженная едой, я с трудом поднялась на второй этаж, очень сильно постаралась не скрипнуть дверью и сгрузила всё на свою постель. Вместо ночника у нас был очень красивый камень, который заряжался целый день, а потом до утра отдавал слабенький зеленоватый свет. Не ярко, конечно, но мимо рта шаурму не пронесу.

Устроив свой маленький пикничок, я осторожно села по-турецки в самую середину, задрав рубашку, чтобы не мешала, расстелила прихваченное полотенце и взяла в руки мою прелес-с-сть…

Нет, вкус, конечно, не тот… Совсем не тот… Но текстура очень похожа. Просто глаза закрыть, отрешиться от грибов и отсутствия салата, забыть про печной дым, представить, что мазик на подсолнечном масле, и… Ложки-матрёшки, шавушечка дяди Анзура! Без лишней скромности, просто один в один! Мы с Матюшей позволяли себе её купить всего пару раз в месяц — всё-таки здоровый образ жизни, то да сё. Но зато наслаждались по полной программе. С пивом, с обязательной халвой, которую делала матушка дяди Анзура, с хворостом… Как это было вкусно! Как это было давно…

Я глотнула вина прямо из кувшина, вытерла рот и вдруг подумала, что нахожусь в этом мире всего неделю. Неделю, Карл! Семь дней назад я ещё планировала, в какой комнате Мишкиной дачи проведу потрясную ночь с Матвеем, а сейчас жру самодельную шаурму в горнице белокаменной столицы княжества в параллельном мире… Ага, и раздумываю, как победить спящую за ширмой соперницу в борьбе за право обладать большим членом княжича. Прямо задача века…

Стоп, Янка. Подожди-ка, осади коней. Что, вот так сразу забыла про Матвея, про свою жизнь, про все проекты, давно построенные и утверждённые? Собралась здесь куковать остаток дней и рожать детишек для Стояна? Стать такой же каргой, как и его маманя, забить на себя, помереть в сорок лет седой и измождённой?

Мне стало себя очень жалко. Вот прямо до слёз, которые незамедлительно брызнули из глаз. Пришлось даже хлебнуть большой глоток вина, после которого состояние моё слегка улучшилось. Мороженое начинало таять, и я с удовольствием слопала два шарика. Больших шарика. Заполировала их ещё вином. Жизнь определённо налаживалась. Да, Стоян. Да, княжество. А что поделать? Никто не говорил, что будет легко. Кто знает, вернусь ли я домой? Кто знает, увижу ли вновь Матвея? А может, он вовсе и не моя судьба… Может, моя судьба именно здесь, в этом чудаковатом параллельном мире?

* * *

Он поправил прядку волос, щекотавшую его ухо, и покрепче обнял Дану. Она тихонечко промяукала что-то и причмокнула губами. Матвей провёл пальцем по её щеке и улыбнулся. Совсем как ребёнок спит… Такая милая, такая нежная, такая женственная! И совершенно неожиданно сексуальная. Стеснительная… Но не жеманная. Натуральная, настоящая, женщина. Уже.

Всё случилось само собой. После пиццы с бокалом красного вина они долго болтали про разные яства, которые готовили поварихи в древней Руси, потом ради смеха искали их рецепты в интернете, а потом наткнулись на страничку с описанием свадебного пира. Дана с грустью посетовала на то, что никогда никто её теперь не посватает, не позовёт замуж, и помирать ей старой девицей. Тогда Матвей встал на колено и предложил ей руку и сердце. Правда, без кольца. Но пообещал, что и кольцо, и шампанское будут обязательно, попозже. И свадьба будет. А Дана бросилась ему на шею со счастливым видом… Ну, а там уже вопрос гормонов.

Она оказалась девственницей, но уговаривать себя не заставила. Видно, что тоже хотела этого. Стонала и вскрикивала не то от боли, не то от изумления самим процессом и тем, как её тело с готовностью откликается на ласки Матвея. А ему самому сперва казалось, что в его постели снова Янка, но потом… Дана была совсем другой. Ведомой. Доверчивой и многогранной. С ней любые привычные позы приобрели совсем другой смысл и вывели на новый уровень удовольствия. С ней Матвей не занимался сексом — они занимались любовью.

Рука Даны скользнула в полусне по его животу, и Матвей ощутил знакомое возбуждение. Член наливался кровью, требуя новой порции ласк. О да, детка! Повернись на бочок… Вот так… Спи. Большие груди с крохотными бусинами сосков так удобно ложатся в руки. Изгиб ягодиц, несовершенных, но таких желанных, словно создан для его паха. Их тела вкладываются друг в друга, как будто две части Лего, как будто кто-то сознательно подогнал детальки до миллиметра, до полградуса, до полной гармонии…

Быть может, Дана и есть его судьба? Его суженая, навеки, на всю жизнь?

* * *

Вжик, вжик.

Камень скользит по клинку, мягко, ласково, будто гладит светлую сталь. Оружие надо точить, даже если не рубишь врага. Надо любить его, относиться к нему, как к своему брату. Жалко, что брата Стоян так не любил никогда, как свой меч.

Вжик, вжик.

Брат, брат… Пошто оставил их, пошто оставил княжество? Неужто так любил жену и сына? Можно ли любить до той грани, чтоб жизнь отдать и не задуматься? Стоян не знал, каково это. Его уделом должна была стать жизнь монашеская, ряса, ризница, молитва. Служение народу для старшого сына, служение Богу — для меньшого. С семилетнего возраста Стоян чаще бывал в церкви, чем в хоромах. Отец Порфирий не жалел для его ни слов, ни тычков, хотя на похвалу бывал скуп, однако его похвала была дороже всего. Понимал Стоян, что из любви наказывает священник, не из злобы. А родной отец, батюшка-князь, токмо старшого жаловал, про остальных детей отзывался с неохотой, будто и не было их. Мария-то понятно — другому двору рождена, выйдет замуж и уйдёт, али ценна невестой. Можно думать, с кем союз скрепить, с кем заручиться. Меньшой сын — лишь обуза. Корми, одевай да учи, а пошто? Всё одно в монахи, в целибат да святость. Кому та святость нужна?

Вжик, вжик.

Не дожил отец до того дня, как погиб его старшой, любимчик. Из-за бабы-дуры погиб, сына спасаючи. А меньшой, заноза, огузок, сядет вскорости на место княжье, на трон, шелками обитый да камнями защищённый. Не может Стоян бросить отцу в лицо свою злость. Не может показать, каким стал назло всем. Да и не отцова заслуга в том. Порфирия, священника, заслуга.

Вжик, вжик.

Сварожича Стоян получил в тот день, когда церковник поймал его на задворках мыльни. Девки голышом в снегу купались, ладные, крепкие, белотелые… Выскочили из баньки с визгами в сугроб, мешанина из титек, ног, рук… Даже дружину удаляли в банный день из двора, чтоб не маялись соблазном парни. А Стоян спрятался да подглядел. Уж как с удом совладал — сам не помнит. А отец Порфирий подкрался, за ухо оттащил от бревенчатой стены. Стоян думал — выдаст палок по седалищу да сотню поклонов отбивать ночью за епитимью. Ан нет. Меч принёс, дал в руки, словно сокровище небывалое, да велел упражняться каждый раз, как прильёт желание плотское ко чреслам. Запугал ещё — мол, с таким орудием, как в портах Стояновых девку порвать насмерть можно. «Посему, сын мой, не бери грех на душу, молись, маши мечом, стань лучшим среди монахов воином, дабы себя сберечь да церковь не посрамить».

Вжик, вжик.

Янушка… Боярышня Евдокия… Любая, дерзкая, горячая! Шаловливая и опасная, аки дрекавка. С ней невозможно усмирить плоть, да и боязно — вдруг порвёт, вдруг покалечит? Не простит себе никогда ведь… А как по-иному? Видно предначертано им маяться всю жизнь. Али без Янушки он не сможет. Молиться нать. Просить Бога о милосердии, о продолжении рода, чтоб дал этой девице вытерпеть и не разлюбить Стояна…

Вжик, вжик. Готов меч. Острый — волосок на лет перерубит. И Стоян готов. Пора. До рассвета всего ничего осталось.