Глава 21. И всё вернулось на круги своя...

Проснулась я на рассвете. Ясное дело, отчего. В туалет захотелось. Неудивительно — кувшинчик вина выдула вечером! Да ещё солёного налопалась… Пришлось вставать, одеваться и тащиться вниз. Но это и к лучшему: заодно верну посуду, правда, пустую. С небольшой долей удачи никто и не узнает, что я пировала ночью в горнице. Мало ли, может, у них тут такое не принято…

В стряпошной жизнь ещё не началась, чернавки всё так же спали по лавкам, а нерастопленная печь смотрела на меня огромным чёрным зевом. Удача посетила меня. Поставив блюдо и кувшин на стол, очень сильно постаравшись не звякнуть и не стукнуть, я задом вышла в сени и быстрым шагом направилась к выходу во дворик. Голова немного кружилась с вечера, тяжёлая и гудящая, но морозный плотный воздух освежил её, проветрил и опустошил. Хорошо-то как! Как там Иван Васильевич говорил? Лепота-а-а! А не прогуляться ли мне до речки, не выбить ли пьяную дурь из организма посредством тяжёленького женского меча? Не облагородить ли вид на лес молодым послушником, который неожиданно оказался княжичем и моим возможным женихом? Конечно, я обещала ему мстю, и она будет, и будет она страшна, но не сейчас. Попозже. После свадьбы. А пока можно и помиловаться под причалом…

Я скользнула в проход между избами и услышала сзади тихий низкий голос:

— И куда это боярышня собралась на рассвете одна?

Плащ мой словно зацепился за гвоздик, не давая удрать, и пришлось обернуться. Высокая нескладная девица в мужской одежде, в кольчуге, с косой, окрученной вокруг головы, смотрела строго и осуждающе. Похожа на охранницу княгини, но не она. Может, у будущей свекрухи их несколько?

— А тебе, прости, какое дело? — вежливо ответила я, пытаясь вырвать ворот плаща из цепких обветренных пальцев девки.

— Княжна Мария, храни её Господь, велела присматривать за тобой. Негоже шляться по городу в одиночку.

— Так что, ты меня проводишь, что ли? Свечку подержишь? — съязвила я. Девка криво улыбнулась:

— Провожу. До горницы.

— Интересно, как? Будем драться, крик поднимем. Сбегутся все…

— Не будем.

Она выпустила мой плащ, улыбка стала шире и чуть слаще:

— Ты же не глупа, вроде как метишь на место княгини. Должно бы самой уразуметь — негоже. Муж твой будущий как тебя уважать станет, ежели бегаешь за ним?

— Я не за ним, — пробормотала и нахмурилась. Святые персидские котята… В чём-то эта каланча несомненно права. Я ломлюсь в чужой монастырь со своими порядками и считаю, что всё в норме. А Мария, видно, и правда, ко мне прониклась… Не от чистого сердца, ясен пень, у княжны свои замыслы, мне пока непонятные, но пока они совпадают с моими планами. Ладно, допустим. Но не покидать же поле брани побеждённой!

— Вообще-то я собиралась потренироваться с мечом, пока все спят, — улыбнулась и я. — Раз нельзя, придётся тебе со мной… упражняться. Тащи мечи.

Ах, что за прелесть — видеть ошарашенное лицо охранницы! Но, к её чести, справилась девка с собой очень быстро. Прищурилась, склонила голову к плечу и спросила почти ласково:

— А не страшно?

— Даже не надейся! — хмыкнула я.

Она вытащила короткий женский меч из-за пояса, а сама, оглядевшись, достала из-под балки избы длинную толстую палку, повертела в руках и велела:

— Нападай.

Почти полчаса я пыталась просто разоружить охранницу, выбить палку из её рук, увернуться от ударов. И, только сдавшись, поняла, как Стоян меня щадил. Ишь, джентльмен! Вот девка погоняла бедную Янку чуть ли не по всему двору, семь потов согнала, но так и не удалось победить её. Надо будет попросить тренироваться со мной.

Мокрая, как мышь под метлой, я сгребла трясущейся рукой горсть снега и обтёрла лицо, а охранница, добродушно посмеиваясь, вложила меч в ножны и сказала просто:

— Хорошая у нас буде княгиня. С такой и дружинниц не нать!

— Откуда ты знаешь, нас ведь четверо осталось, — пробурчала я, стряхивая снег с платья. Девка пожала плечами:

— Что у меня, зенок нет? Чать не слепая.

Потом ласково подтолкнула меня в сторону хором:

— Али на реку покамест не ходи. Боле так.

Ну, боле так боле. Стояна, конечно, увидеть хотелось до боли в груди, но лучше потерпеть немного и оторваться по полной программе потом. Когда потом-то? После свадьбы? Блин. Всё у них через штампик!

В последующие три дня я маялась от безделья и невозможности выйти на улицу. Невесты по очереди устраивали банкеты, сначала Самарова, а за ней Лукерья и Филомена. Причём княжна в стряпошной не торчала, а отдала распоряжения и поднялась в вышивальню, спускаясь время от времени поглядеть, как идёт процесс готовки. После вечери, где она прислуживала, как и я, княгине, поднялась в горницу довольная, как стадо слонов, и долго шепталась о чём-то со своей подпевалой. А я… Я все три дня шила трусы.

Филомена была в шоке, когда узнала, для чего предназначена «сия тряпица». Она даже пыталась меня отговорить от такого постыдного шага — как можно, носить порты по-мужески! Приведённые аргументы, как-то: в месячные удобнее, не дует, впитывается хорошо, её не удовлетворили. Зато Мария, которая кротко вышивала своего льва, заинтересовалась и попросила научить делать «женские порточки».

В общем, мы отлично провели время. Если не считать фырканья Самаровой, то было даже весело. Я осваивала каплю, пытаясь воздействовать по мелочи на девушек, и получалось вроде неплохо. Но камень тяготил меня. Если бы не защита, которую он давал от кипяточных и ледяных взглядов княжны-ведьмы, давно сняла бы и положила в ларец от греха подальше. Грел он мне душу, но и чем-то отталкивал. Наверное, не для меня вся эта магия.

С такой мыслью я брела рано утром — в привычку вошли эти дорассветные вставания — по лестнице в стряпошную, чтобы ухватить пару кусков душистого вчерашнего хлеба и стакан парного молока. Есть было охота страшно! А ещё хотелось выйти, вдохнуть свежего воздуха вместо свечного дыма и пота из-под мышек… Опционально хотелось прижаться к сильному телу Стояна и ощутить его гладкую кожу под подушечками пальцев… Фиг знает, чего мне хотелось ещё, но всё внутри просто дрожало от безадресного гнева.

Адресного. На себя я злилась. Вот нефиг быть такой дурой и гадать в непроверенных местах с непроверенными заклинаниями! Что бы я сейчас делала, если бы осталась дома? Спала бы в своей постельке, тесно прижавшись к горячему боку Матвея, и видела бы последний сон перед будильником…

В сенях было темно, поэтому я не заметила высокую фигуру, притаившуюся за дверью. И, когда меня схватили за руку и потянули куда-то, завизжала от страха и неожиданности. Шершавая узкая ладонь плотно закрыла рот, на пару секунд перекрыв воздух, а меня саму прижали к стене, навалившись сверху. Всё, пришёл мой конец!

— Янушка, это я, не кричи!

Тьфу ты, бес ходячий! Выдернувшись из удушающих объятий, я зашипела, как сотня разъярённых кошек:

— Стоян, я тебя когда-нибудь убью!

— За что, любая?

Дышал он тяжело, переволновался, видать. Ну, или перевозбудился. Оттолкнув несостоявшегося насильника, я поправила ворот платья и с достоинством ответила:

— А вот за такие шутки.

Прислушалась. Вроде всё тихо. То ли мне показалось, что я громко визжала, то ли сон у древних славян крепче, чем у современных. Обернулась на Стояна. Он смотрел виновато, исподлобья, и был настолько милый, что мне жутко захотелось поцеловать его. Вот прямо так и затискала бы! Но делать этого я, конечно же, не стала — вовремя вспомнила, что всё ещё сержусь за то, что притворялся послушником. А Стоян прямо как по заказу руки протянул:

— Янушка, стосковался по тебе, голубка моя!

— А ну!

Шлёп по пальцам! Он аж остолбенел:

— Пошто?

— По то! Зачем врал?

— Когда это я врал?

Утибоземой какие честные и искренние глазки! Вылупился на меня, как будто серьёзно не знает, о чём говорю!

— Тогда, милый мой, когда мне лапшу на уши вешал, что послу-у-ушник, что готовишься стать мона-а-ахом! А сам всё прекрасно знал с самого начала! Проверочку устроил? Ну и как? Удовлетворён результатами?

Тёмные глаза совсем почернели, даже страшно стало на миг — вдруг в демона превратится? Но Стоян неожиданно подбоченился и даже подбородок задрал:

— Пошто лаешься? Неужто нать напомнить, кто тут главный?

— Мамаша ваша! — ехидно бросила вполоборота. — И невесту тебе тоже она выберет, и это буду не я!

— Ну, ты… много не выдумывай тоже… — пробурчал он, сразу сникая. — Слушает она и меня.

— Ага, конечно. Слушает, аж заслушивается.

Злиться на Стояна уже не хотелось. В самом деле, чего я завелась? Походу, намечается небольшой локальный апокалипсис, в моём мире называемый ПМС… Шагнула к парню, обняла за талию и приникла всем телом:

— Ладно, забыли и забили! Я тоже соскучилась! А как ты узнал, что я в стряпошную пойду?

— Глашка шепнула, — с видимым наслаждением сжимая меня руками, ответил Стоян. — Грит, лучше потихоньку потереться в сенях, чем на виду у всех на реке…

— Умная деваха, — одобрила я, потираясь щекой о его щёку, о мягкую бородку.

— Что мне с её ума, когда ведать не ведаю, как матушку умаслить, — тёплые губы скользнули по озябшей шее, лаская ямочку у плеча.

— А ногой топнуть не вариант?

— Слова какие чудные говоришь… Как топнешь, ежели она мать и княгиня? У меня власти над нею нет.

Власти нет? Так будет!

Отстранившись, я схватилась за каплю, лениво теплившуюся на груди, стащила кулон и надела бечёвку на шею Стояну:

— Вот теперь у тебя над всеми есть власть.

— Яна, — его голос дрогнул. — Что это? Неужто… ледяной камень?

— Он самый.

— Откуда он у тебя?

— Какая тебе разница? Бери и пользуйся. Только про меня не забывай!

Он поднял моё лицо, заставив взглянуть в глаза:

— Любая моя… Голубка ясная! Ты разумешь ли, что отдаёшь в чужие руки? Этот камень — большое богатство и большая сила!

— Во-первых, не в чужие, а в твои, — проворчала я, опуская взгляд и снова прижимаясь к нему. — А во-вторых, неловко мне с ним… Не для меня. Тебе нужнее.

— А ну как возьму и забуду про тебя? — с едва заметной усмешкой спросил он, обнимая крепче.

— Не забудешь. У меня своя магия есть.

Поцелуй застал его врасплох. Глаза прикрылись, губы впились в мои с таким желанием, что я испугалась. Возьмёт меня прямо здесь, а ведь рассвет близко, сейчас Анисья подтянется, чернавки проснутся… Походу, переборщила я с магией любви!

— Эй, уймись, бешеный! — вырвав губы из сладкого плена, шепнула я Стояну. — Иди уже, а то увидят! Тут все так пекутся о нашей чести, что надо бы и нам о ней позаботиться!

— Правда твоя, Янушка, — вздохнул он с сожалением. — Не стоит поддаваться искушению за несколько дней до свадьбы.

— Прямо-таки несколько дней? — не удержалась я от иронии. Неужели всё уже готово, ждут только окончательный выбор невесты? И вдруг меня зазнобило. Ведь это начало и одновременно конец! Здесь нет разводов, насколько я поняла, нельзя переиграть, нельзя ошибиться. Если я выйду замуж за Стояна, то придётся жить с ним всю оставшуюся жизнь!

Я подняла на него взгляд, словно ища ответы на вопросы в глубине его души. А вдруг мой послушник совсем не такой, каким хочет казаться? Вдруг он латентный садист, или играет в нежности, а потом бросит меня вышивать бесконечные гобелены и рожать бесконечных детей?

Но в глазах Стояна не было нежной доброты и чего-то особенного, что я видела в глазах Матвея. Сейчас зрачки были расширены от страсти и только от неё… Выбора нет, придётся узнавать всё в процессе. Жаль, что здесь не приняты гражданские браки.

— Несколько дней, и ты будешь моя, боярышня! — последний поцелуй, и Стоян скрылся за небольшой, почти не видной дверью, сказав на прощанье: — Увидимся сегодня, любая.

Сегодня?

Я машинально повернула к лестнице, вскарабкалась на второй этаж и только там поняла, что ничего не захватила поесть, так меня ошарашил мой княжич-послушник. Сегодня… Что же такое будет сегодня?

А сегодня была перестановочка. После завтрака, прошедшего в странном молчании, Макария поднялась с нами в горницу и велела мужикам тащить мои сундуки и ларцы в другую комнату, которая располагалась поближе к покоям княгини и Марии. Такой чести удостоились только мы с Самаровой, Филомена же улыбнулась мне то ли грустно, то ли с облегчением, и сказала:

— Вот мы и расстанемся. Я тут поживу ещё маленько, а ты уж не сплохуй! Княгиней станешь — не забудь про меня!

— Так а… Как же ты теперь? — огорчилась я, причём вполне искренне. Эта девушка нравилась мне своей кротостью и добрым настроем.

— Да вона вчерась на меня глядели бояре да сотники на вечере!

Она даже приосанилась с гордостью, продолжив:

— Вроде как не ударила в грязь лицом, накормила их добренько! Данась дан жду — мож, сватов кто пошлёт?

— Было бы хорошо, — пробормотала я. Останется здесь Филомена — будет у меня хоть один друг, кроме Прошки с Фенечкой…

Кстати, их мне тоже неожиданно вернули.

Мелкая с порога бросилась ко мне в колени, уткнулась лицом, обхватила руками ноги и застыла. Я со смехом потрепала её по коротким волосам:

— Что такое, Фенечка, зайка? Соскучилась?

— Ой, боярышня моя, как ты туточки без меня?! — запричитала Прошка, заламывая руки. — Кто тебе косоньку плёл? Кто одеваться подсоблял? Кто ночами грел?

— Ещё спроси, кто пяточки чесал! — от моего смеха даже Фенечка удивилась, глянув на меня непонятливо снизу-вверх. Неужели здесь в таком почёте чесание пяток?

— Да ну вас, девчонки! Сама как-то перебилась, но я так рада, что вы вернулись! Давайте уже устраиваться, и расскажите, что там в городе делается, где вы жили, как?

Словоохотливая Прошка рассказала мне в деталях всё, что я хотела и даже чего не хотела, занимаясь при этом привычными ей делами. Проветрила платья в сундуке, согрела воду, перетряхнула постель… Жили они с дружиной в казарме, никто на честь их не покушался, слава Господу, прислуживали дядьке Яромиру, а он-то, ох, он… Только и делал, что пил брагу да медовуху, да матерился страшными словами, да всё грозил кому-то… Опосля на Феньку вызверился, что крестика нету, да Федот защитил сеструху. А крестик от резчика притащили, вот он, боярышня б надела лучше… Как оно там со смотринами, а то ведь им, служанкам никто ничего не кажет? Видала ли княжича вблизу? Каков он, аж мочи нет, так хочется самой увидать…

Я, как могла, отвечала, но про результаты промолчала. Не то чтобы боялась сглазить. Просто никогда не любила делить шкуру неубитого медведя. Мало ли что случится…

Время клонилось к полудню, солнце высоко стояло над лесом, заглядывая в оконце, девки мои весело выбивали запылившиеся меха, и тут снова появилась Макария, едва не раздвинув дверной проём телесами:

— Боярышня, приоденься да прихорошися, гулять с княжьей семьёй пойдёшь. Ты, девка, поблизу будешь. А ты, — на Фенечку указала, — туточки останься. Негоже в лохмотьях княгине на очи ясные показываться.

В лохмотьях? Девчонка не обиделась, за неё оскорбилась я. Зашипела на Прошку: 1439f7c

— Достань где хочешь платье на Феодосию! И шубку с валенками приличными! Будут мне тут всякие указывать и пенять на одежду!

— Где ж я сей час достану чего? — попробовала возмутиться Прошка, но, увидев мой нехороший взгляд, потупилась и пробурчала: — Иду, иду, будет вам платье с шубой…

Вскоре мы уже выступили маленькой, но кокетливой группой на парадное крыльцо хором. В роскошных шубах, о которых только могут мечтать московские красавицы, закутанные в платки, только набелённые, нарумяненные лица и торчат! Надо сказать, Параскева управилась с макияжем на раз-два, ей даже не потребовалось смывать и пересыпать муку. Княгиня нарядилась, как новогодняя ёлка — в голубое и тёмно-серое, золотом расшитые платок и верхушка меховой шапки, а валенки белые выглядывали из-под полы, даже снег под ними хрустел значительно и важно.

На Стояна я старательно не смотрела, зато вежливо и радостно поздоровалась с Марией. Глянула на Прошку — та подавала мне какие-то яростные знаки. Чего хочет? А-а-а, надо припасть к ручке будущей свекрухи! Так я и сделала, впрочем, довольно неловко на мой взгляд. Однако княгиня милостиво улыбнулась и кивнула мне:

— Не желаешь ли взглянуть на наших борзых да гончих?

— С большим удовольствием, — скромно ответила я.

Собак я никогда особенно не любила, но об этом меня не спрашивали.

— Сергий, сын мой, пошли человека выбрать лучших собак, — велела княгиня. — А ты, Евдокия, скажи мне про твою сладость — може ли стряпуха её и летом хранить?