Глава 22. Собака бывает кусачей...
Кто бы знал, как тяжко сосредоточиться на вопросах и ответах, когда сзади тебе в шею дышит парень, которого уже неделю хочешь без перерыва! Но я держалась изо всех сил и старалась выглядеть и говорить прилично. За словами тоже следила, мало ли… Вырвется вместо «снега» «член», и всё… Или ещё какой-нибудь синхрофазотрон. И так на меня смотрят с опаской, а тут вообще шугаться начнут.
Про мороженое я вежливо объяснила княгине, что температура его хранения должна быть не выше минус восемнадцати, а в погребе такой температуры не достичь летом. При цифрах княгиня покосилась на меня, но сказала сдержанно:
— Больно вкусный получился сладкий лёд. Летом в жару был бы хорош.
— Ну, летом можно и другие десерты готовить, — ляпнула я. — Смузи, например, с ягодами. Или крем-карамель!
— Научишь стряпуху, — велела княгиня. — Желаю всегда завершать обед дертом!
— Десертом, — тихо поправила её я. Во вляпалась… А может, так и лучше? Соблазним старуху вкусняшками и между делом сыграем со Стояном свадьбу.
Так мы шли и аккуратно разговаривали про еду, потом княгиня принялась расспрашивать меня про Борки. Вот тут я начала обливаться холодным потом, ибо о родной усадьбе Богданушки знала только то, что успела увидеть в первый день. Оглянулась незаметно на Стояна, скорчила плаксивую рожицу — может, поймёт, что мне нужна помощь? Он понял, но не сразу: схватился за каплю под кафтаном, прижал рукой к груди. Мне показалось, что действует не слишком. То есть, совсем не действует. Эх, сглупила… Надо было каплю самой использовать. Да кто же знал, что сама княгиня будет меня пытать…
А она вдруг остановилась, замолчала, словно какая-то идея пришла ей в голову, а потом сказала с непонятной улыбкой:
— Можа, устроим охоту? Собаки засиделись на псарне, да и вучьи меха в это время самые тёплые!
— Матушка, людям понравится! — с готовностью откликнулся Стоян. — Давненько у нас не было охоты!
— Евдокия, что мыслишь? — обратилась княгиня ко мне. Я не мыслила… Иначе чем можно было объяснить моё поспешное согласие? Явно не большим умом! А ведь ещё и обрадовалась:
— Конечно, охота это отлично!
Гринписа на меня нет… Или порки хорошей.
— Поглядим, что скажешь за наших собак. Я мыслю, у вас в Борках добра псарня? Как иначе? Леса вокруг, зверь докучает…
Лай собак, который я услышала издалека, пробудил во мне некоторые сомнения. Странный какой-то лай, словно всех псов душили одновременно. Я вытаращила глаза, стараясь рассмотреть нечто в месиве из рыжих, серых, белых с серебристым шкур, которые неистовствали в загоне наподобие лошадиного, но не сразу поняла, что увидела. А когда поняла — ужаснулась.
Узкие длинные морды с выдающимися скулами, пего-рыжая шерсть, широкие в основании уши, переломленные посередине и спадавшие красивой складкой на затылок, а главное — хвост: тяжёлый и пушистый… Эти странные древние славяне приручили вместо волка лису и из неё вывели породу охотничьих… собак? лис? Тьфу, зверей… Сходство с борзыми было потрясающим: длинные и тонкие, сильные ноги, вытянутое тело, глубокая грудь. Но в то же время становилось ясно с первого взгляда, что волк тут совсем ни при чём! Даже и близко не стоял.
— Эх, хороши-и-и! — с чувством произнесла княгиня, приблизившись. — Михайло, покажь-ка найболих собак своры!
Мужичонка в армяке и меховой шапке, ловко орудуя хлыстом, пробрался между подвывающих собак, схватил одну за холку, выпихнул вперёд. Лисопёс скакнул лапами на жердь ограды, вывалив язык и щуря глаза. Уши его легли назад, выказывая полную покорность. Княгиня лично потрепала зверя по голове и ласково позвала:
— Буран, Буранушко!
Он самым натуральным образом улыбнулся, растянув пасть до самых ушей, зафырчал, закрякал от удовольствия… Мать моя женщина! Я первый человек нашего мира, видевший борзую лису!
— Глянь-ка, Евдокия! Нет никого борзее Бурана. А Белка хватает вука за загривок и уж боле не пустит!
Белка была не рыжей, как могло показаться, а чуть розоватой — белой с рыжим подшёрстком. Чуть мельче Бурана, чуть компактней, она суетилась под его лапами, пытаясь пролезть между жердинами. Михайло щёлкнул хлыстом в воздухе, бросив басом:
— Белка, не балуй, сука!
И та застыла, поджав толстый хвост между ляжек под живот.
— Что ж, видала где таких собак? — с нескрываемой гордостью спросила княгиня, и я совершенно честно ответила:
— Нигде и никогда.
— Охота завтра после заутрени, — бросила она Михайле. — Подготовь лошадей и для Евдокии со Светланой.
Ну, окей. Нет, совсем-совсем не окей… Собаки, охота — это всё ещё можно перенести, а вот лошадь… Такого варианта я не предусмотрела. Милый боженька, сделай так, чтобы езда на лошади оказалась как на велосипеде, чтобы мышечная память не подвела меня! Хотя, чему там подводить: я на лошади-то сидела два раза в жизни, и то в детстве, у бабушки в деревне… Да ещё и «на слабо». Может, сказаться больной и не поехать? Светлана ведь поедет, она и в прорубь нырнула, чтобы не проиграть, а верховую езду дети знати наверняка практикуют с раннего возраста и часто…
Янка, ты пропала.
Теперь уже окончательно и бесповоротно.
Возвращалась я в хоромы в подавленном состоянии. Это слово очень точно отображало мои ощущения: будто зубчик чеснока раздавили лезвием ножа. Только распластаться на тюфяке и поплакать маленько. Со стороны могло казаться, что я задумчива и сосредоточена, но на самом деле в моей несчастной, пустой от мыслей голове метался одинокий тараканчик и вопил: «Что делать-то? Что делать?» Ответ у меня был только один, но в рифму и не совсем подходящий для ситуации. Вряд ли бегающую без штанов попаданку поймут и оценят…
Ничего не поделать, пришлось опять обращаться за помощью к Прошке. И делать это деликатно.
— Параскева, походу, я в полной жопе! — с отчаяньем сказала ей, когда мы закрылись в горнице. И Прошка, и Фенечка глянули сначала мне в глаза, потом на задницу, поэтому пришлось пояснить:
— Не я целиком там, а положение у меня безвыходное. Завтра охота, а я на лошади не умею сидеть.
— Ох, беда-беда… — прошептала Прошка, видимо, только сейчас вспомнив (снова!), что я не Богданушка. Голубые глазищи наполнились страхом. Так, всё ясно. Настоящая хозяйка Борков отлично ездила на лошади. А я — просто самозванка. И делать мне на этих смотринах нечего, Самарова победила. Уж она-то точно завтра поскачет с места в галоп. Янка же крякнется с коня кверху седалищем…
Фенечка подёргала меня за рукав и попыталась изобразить что-то жестами. Мы с Прошкой смотрели на её усилия, но ничего не понимали, кроме лошади. Устав пытаться, девчонка махнула рукой и просто потащила меня к выходу. Прошка, охая и бурча, влезла в скинутые валенки и побежала за нами.
Рысцой пробежавшись до выхода, потом по морозной улице до казарм, где жила наша дружина, остановились у ворот. Фенечка знаком велела подождать и скрылась во дворе.
— Вот куда она, козявка? — злилась Прошка. — Кого звать пошла? Неужто не разумеет, дурочка, что не можно никому тайну открыть!
Я молча прислонилась к обледеневшей стойке ворот, на что девчонка немедленно откликнулась:
— А ну-ка распрямися! Негоже так валиться на кажную стенку!
— Негоже то, негоже сё! — в сердцах бросила я. — Что у вас тут гоже-то?
— Чуть, боярышня! — испугалась Прошка. — Услышат!
— Ну и пусть, — пробурчала. Пусть слышат, мне уже всё равно…
Из-за ворот выбежала Фенечка, которая тащила за руку брата. Федот хмурился, но, увидев меня, ухмыльнулся:
— Чтой-то боярышня в гости пожаловала? Давно про нас не вспоминала, а туточки здрасьте!
— Ты не рычи, Федька, а лучше подсоби! — мгновенно бросилась в атаку Прошка. — Дружинник ты али нет? В верности боярышне клялся?
— Ну, — кивнул он серьёзно.
— Баранки гну! — фыркнула Прошка. — И таперича клянися, что не буш всяческих вопросов глупых задавать, а подсобишь, как надобно!
— Клянуся! — парень осенил себя крестом и глянул на меня: — А чего надобно-то, боярышня?
— Завтра княгиня охоту устроила, а я на лошади… давно не каталась, — с запинкой объяснила я, краснея под слоем мучного макияжа.
Федот прищурился и начал:
— Так ить… Аккурат перед Крещением седлала Журку и в деревню ездила! Я ж сопроводил тогда…
Под грозным взглядом Прошки он осёкся и вздохнул:
— Ладно, ладно. Уразумел. Ща лошадку выведу, а ты, боярышня, платье смени покамест.
Качая головой, он удалился обратно во двор, а я удивлённо спросила:
— Чем же платье не подходит?
— Идём, идём! — заторопила меня Прошка. — Верхами ездить — есть своя одёжа.
Блин! Только бы не амазонка и не английское седло! Давайте сделаем так, чтобы здесь женщины ездили по-мужски, а?
— Прошечка, солнышко, — я схватила девчонку за локоть и зашептала в ухо: — Может, не надо никакой другой одёжи? Может, я так попробую?
Та глянула на меня уже почти устало и закатила глаза:
— Пошто поново дуришь, боярышня? Доста уж! С ума меня сведёшь! Я уж и жалею, что ввязалася заместо Алёны…
— Ну, чего ты сразу…
Мне стало стыдно. Кто-кто, а уж Прошка точно не виновата в том, что со мной случилось. Надо собраться с духом, взять себя в руки… что ещё? Сжать кулаки и стиснуть зубы. Чёрт с ним, с платьем. Надо думать о предстоящей охоте и о том, чтобы не опозориться перед княгиней и Стояном. Чтобы переиграть Светлану, занять первое место, иначе… Яромир и Борки. А мне Яромира не хочется. Совсем.
Да и боялась я напрасно. Конечно, удобнее было бы в штанах, но одежда для конной езды оказалась довольно-таки продуманной. Во-первых, нижняя рубаха от бёдер была разрезана по бокам, что логично — не мешала и не задиралась. Во-вторых, юбка верхнего платья спереди выглядела обычной, а сзади в неё был вшит широкий клин из простёганной двойной холстины. Настолько широкий, что его приходилось придерживать рукой сбоку. Прошка сварливо объяснила, что его подгибают под седалище, дабы голая кожа и промежность не тёрлись о седло. Вместо валенок наезднице полагались высокие кожаные сапожки и миленькая короткая шубка из вывернутого меха, а на голову — плотно повязанный концами вокруг шеи платок и шапочка, похожая на мужскую.
Когда я была готова к выходу, посмотрелась в зеркало. Лепота непоправимая! Я прямо даже сама себе понравилась. Юбка, конечно, полнила, даже, можно сказать, толстила нещадно, но в целом получилось очень даже секси. Фенечка, наблюдавшая за действом, в восторге прижала ладошки к щекам, а Прошка удовлетворённо выдохнула и протянула:
— Ой, хороша-а-а!
— Хороша-то хороша, а свалюсь с лошади опять жопой в сугроб, — озабоченно ответила я ей, поправляя шубку на боках, натягивая поплотнее шапку и топчась в сапожках, чтобы размять их. Чем они были удобны — не надо заботиться о правой и левой стороне. Одинаковые. Между прочим, с похмелья отлично, просто сунул ноги внутрь и пошёл!
Когда мы спустились к заднему, чёрному входу, нас там уже ждал Федот с лошадкой под уздцами. Зверюга мне сразу не понравилась. Но по сравнению с нашими лошадьми она была хотя бы помельче, да ещё выделялась почти полным отсутствием гривы, а хвост оказался, как у льва, с кисточкой внизу. Вообще, в здешних лошадях было нечто первобытное, будто эволюция обошла животное стороной. Ладно, не стоит придираться, достаточно взглянуть на здешних собак. О вуке я вообще думать не хотела. Может, они так зовут мохнатого носорога…
Федот отвёл нас подальше от улиц, на небольшой участок, свободный от домов, полностью укрытый снегом. Перекинул поводья на спину лошади и обернулся ко мне:
— Ну, боярышня, садись.
Боярышня во мне сразу поскучнела, захотела пройтись погулять, и мне пришлось просто подтолкнуть саму себя к лошади. Как это делается-то? Надо вроде взяться за луку — вот это выпирающее спереди — вставить ногу в стремя… Мама дорогая… А если лошади приспичит двинуться?
— Да не боись ты, она смирная.
Федот словно угадал мои опасения. Неужели все мысли написаны на лице? Так. Янка, соберись. И аллес, гоу-гоу!
Лошадь трясла головой, переступала с ноги на ногу, хвост её постоянно дёргался, поэтому оказалось нелегко просто вставить носок сапога в железное стремя. Мне всё время казалось, что зверюга шагнёт куда-нибудь, и я останусь враскоряку почти на шпагате. Прошка подтолкнула меня в спину:
— Давай же! Ножку туда, ножку сюда, платьишко на седло…
Легко сказать! Эх, с богом! Я оперлась носком на перекладину стремени, ощутив немедленно, как лошадь напряглась, подтянулась на руках и села в седло. Ухтыжматьтвою! Холодная кожа обожгла ляжки. Хорошо, что трусы не забыла надеть, а то бы получила оргазм промежности!
Прошка замахала руками, шипя:
— Платье, платье!
Кое-как нащупав второй ногой второе стремя, я приподнялась над седлом и, держась одной рукой, другой принялась запихивать заднюю часть юбки под себя. Федот фыркал, едва сдерживаясь, Прошка вовсю фейспалмила, и ни один идиот мне не помог. Ну ничего, справилась сама. А им я ещё припомню!
Села. Взяла рукой поводья. Блин! Мне надо за что-то держаться, я так точно свалюсь! Попробовала одной рукой вцепиться в луку, а второй сжала узду, но Федот замахал на меня:
— А как управлять будешь?
— Я упаду!
— Ногами держись! Коленками! Да не жми сильно!
Ну конечно! Вовремя сказал! Эта живая гора подо мной отреагировала мгновенно на судорожное сведение коленей шагом вперёд, и я не удержалась от панического крика:
— Мама, куда она?!
Федот схватил лошадь за узду прямо возле морды:
— Ша, ша-а-а, стой смирно! А ты, боярышня, не вижжи! Конь тебе на то и даден, чтоб вёз. Жмёшь бока — значит, тронулся. Повод натянешь — значит, станет. Совсем, что ли, всё забыла?
— Забыла, — сквозь зубы ответила я, пытаясь найти идеальную позу: чтобы держаться в седле и не падать, но не заставлять лошадь двигаться. Далось мне это непросто, а путём долгих попыток. Я даже ощутила себя более-менее комфортно. Но следующее испытание не заставило себя ждать.
— Добро? Таперича шагом, — велел Федот. — Трогай.
Чего трогать? Бока ногами? Я попробовала. И тут же в полной мере ощутила, что подо мной не камень и не деревянная скульптура, а живое существо. Шаг вперёд, бока ходят ходуном, я качаюсь, я судорожно хватаюсь за повод, лошадь намертво встаёт, я тыкаюсь грудью по инерции ей в шею. Вторая попытка. Учитываю собственные ошибки, злясь на лошадь, трогаю, несколько секунд всё идёт, как надо, а потом я чуть сильнее сжимаю ноги и лечу куда-то в снег от того, что мадам кобыла скакнула в сторону.
Удар о землю был совсем не сильным, поэтому поднимаюсь сама и со злостью шагаю к задержанной лошади. Ногу в стремя, руки на луку, платье под задницу, повод в руки. Плавно. Нежно. Трогаю. Держу вожжи свободно. Походу, слишком свободно. Лошадь мотает головой, кожаные полоски скользят в ладонях, я пытаюсь их догнать, но мадам кобыла уже свободна и решает поискать травку под снегом. А я лечу кубарем через неё, едва не запутавшись в стременах.
Второе падение тяжелее первого. Перед глазами туман, приходится трясти головой, чтобы прийти в себя.
— С-с-ука, — шипение вырывается из моего рта, словно там спрятался клубок змей. Теперь фыркает Прошка, а Федот смеётся, уже не скрывая этого.
— Не сука, а кобыла, боярышня! — сквозь смех говорит он и подводит эту заразу ко мне поближе.
— Мать…
Мать…мать… привычно повторили горы…
Третья попытка оказалась более успешной. Мне даже удалось прогуляться по кругу раз пять. Ладно. Завтра, скорее всего, я уже не упаду. Но это не точно.
— Может, рысью? — спросил Федот с сомнением. — Охота быстро скачет.
— Нет, на рысь я пока не готова, — помотала головой. — Мне надо переспать с этой идеей.
— Гляди сама, — протянул он.
— Слушай, а ты можешь договориться с конюхом, чтобы он мне выделил самую спокойную лошадь? — с надеждой спросила я Федота. — Ну, он же не зверь! Не захочет, чтобы я насмерть разбилась…
— Денег бы…
— Прошка, принеси ему денег. Или камней, чем там платят у вас…
— У нас, — тихо сказал Федот. — Или у вас?
Секунду мы смотрели друг на друга с подозрением в глазах, а Прошка — с ужасом. Потом я махнула рукой:
— Ладно, чего уж там. Расскажи ему.