Глава 23. Твои гончие взяли мой след, и не знать мне ни сна, ни покоя...

Я смотрела на охотничий обоз и не могла понять, как все вуки, птички и остальные ёжики ещё не разбежались подальше в дикие леса. Потому что он был длинным, плотно забитым людьми и довольно-таки шумным. Лисоборзые повизгивали, волнуясь на длинных поводках, в другой стороне тявкали хором гончие — приземистые и быстрые длинноухие собаки с чёрными лапами, рыжей короткой шерстью и белой манишкой; спереди перекликались мужчины — все сплошь бородатые и усатые, в тонких армяках, подвязанных поясами, в длинных кожаных сапогах, вооружённые нагайками и ножами, а сзади гарцевали на горячих, рвущихся в галоп и ржущих недоэволюционировавших лошадях дружинники. Весь этот шум сливался в нелепую какофонию, в которой только идеальное ухо музыканта могло различить некий зачаток приятной мелодии.

Княгиня сидела на прекрасной белой лошади с гривой щёточкой и длинной пушистой кистью на конце хвоста. Ноздри животного раздувались, оно то и дело трясло головой, явно недовольное вынужденной остановкой обоза. Тогда княгиня ласково гладила лошадь по шее, успокаивая. Стоян мелькал там-сям, возбуждённый предстоящей охотой, и теперь даже в присутствии матери совершенно не походил на того мямлю и рохлю, которого я видела в первый день прибытия в церкви. Брошенные на меня взгляды издалека рождали смуту в груди, но совершенно напрасно. В сей момент я не была способна думать ни о чём, кроме собственных мышц.

Тёмный коник, которого мне выделили на княжьей конюшне по спецзаказу Федота, звался Гнедко. У него были добрые, совершенно глупые чёрные глаза и вид дохлой мухи. Конюх объяснил мне, как мог, что этот зверь уже не мужик, поэтому его мало что интересует в жизни, кроме овса. Слушался Гнедко по-своему. Тупил пару мгновений перед тем, как тронуться или остановиться. Добродушно покачивал спиной в шаге. Терпеливо ждал, пока я взгромозжусь на него и устроюсь. В общем, идеальная лошадь. Зато Самарова выбрала себе быструю и резкую крапчато-серую кобылу, которая коротко ржала, вскидывая морду, и злобно косилась на любого, кто приближался к ней. Свояк свояка…

Мария верхом не ехала. Она со служанкой и нашими горничными девками чинно села в расписной возок на полозьях, запряжённый тройкой, и только смотрела из окошка, изредка помахивая рукой мне или матушке. Глаша, та самая дружинница, что остановила меня однажды утром во дворике, шныряла поблизости на юркой, низенькой и коренастой лошадке и наклонялась к окошку, видимо, уговаривая подопечную не слишком высовываться и поберечь здоровье.

В целом, пока охота мне нравилась. Ровно до того момента, как обоз остановился у опушки, конники разделились на две группы, и меня каким-то образом унесло между других лошадей в сторону леса. Возможно, у Гнедка там были закадычные дружбаны, или это я, сама того не осознавая, постаралась отдалиться от Светланы. С нами были рыжие голосистые гончие, и они волновались всё сильнее, заставляя Гнедко досадливо трясти тяжёлой башкой. Лай лисособак напоминал мне кряканье, правда, более отрывистое и напористое. Интересно, какие тут утки?

— Ну как, боярышня? Устала, небось?

Федот подъехал незаметно, вырвав меня из очень своевременных размышлений о внешности и вкусовых качествах здешних диких птиц. Глаза парня озабоченно ощупали мою фигуру, и он кивнул:

— Не вались на холку. Скоро вука выгоним, бает ловчий — вчерась тут пару видал. Держися.

Я сглотнула, выпрямляясь. Нет, так хуже… Спина ноет. А ноги вообще в серпантин скручиваются со вчерашних опытов. Но это можно пережить, лишь бы не упасть… Если я упаду, то уже не поднимусь сама. Придётся дружине меня нести, а это сомнительное удовольствие. Для меня.

— Держися, — повторил Федот и пришпорил лошадь, продвигаясь в голову группы.

Держуся. А что ещё делать?

Уж не знаю, что Прошка рассказала вчера парню, отведя в сторону, но он проникся. До такой степени, что перед началом охоты лично проверил все подпруги моей лошадки, подсадил в седло и постоянно крутился поблизости. Иногда в его глазах я замечала испуг и непонимание, но они быстро исчезали. Видать, я слишком походила внешне на Богданушку, и Федот старательно гнал от себя мысли об иномирном происхождении этой другой, странной боярышни. Ну, чудит девица, мало ли, захотелось почудить, что теперь делать…

Затрубил рог, лошади встрепенулись, и даже Гнедко ускорил шаг. Собаки так вообще ополоумели, с громким своеобразным лаем, похожим на вой, рвясь с привязи.

— Вука учуяли, — отрывисто бросил проезжавший мимо охотник. Я крепче схватилась за поводья, помня о том, что натягивать их не стоит, если надо ехать. Вук мне не был нужен никаким местом, я вообще охоту не люблю. Но здесь её ценят — вон княгиня говорила про мех… Значит, надо смириться пока. Помелькать. Не высовываться. А потом восторгаться собаками, добычей, процессом. И главное — не упасть.

Мелькала я вполне эффективно. Когда собак спустили, те бросились вперёд, ловко лавируя между деревьев. Разделились, рыская в обе стороны от намеченного пути всадников, а потом откуда-то донёсся звонкий крякающий лай, который вскоре подхватила вся свора. И охота началась. Без меня. Ибо всадники перешли на рысь, а мой Гнедко замешкался, зачапал потихоньку вдогонку. Придётся выдумывать причину тому, отчего я отстала. Не обвинять же лошадь — это неэтично. Ну там, подпруга ослабла, или ветка меня выбила из седла…

Гон был слышен уже в некотором отдалении, а мы неспешно следовали ему. Гнедко с удовольствием пропахивал копытами снег, а я стискивала зубы. Без удовольствия, ибо устала страшно. А ведь говорили, что конный спорт заставляет худеть только лошадь! Врали, заразы! Все мои мускулы были сейчас в напряжении, кроме, пожалуй, ушных. Даже лицевые работали, особенно, жевательные и зигоматические. Но не от застывшей улыбки, как бывало раньше, на работе. Болели даже зубы, которые я так плотно сжимала, что уже и не замечала боли…

Не заметила я и посторонние звуки, которые вроде были связаны с охотой, а вроде и нет. Просто в один момент быстрый скрип снега под копытами, шумное дыхание чужой лошади и её короткое ржание насторожили меня, но было поздно.

Серая кобыла вылетела из-за деревьев прямо под ноги Гнедку, и тот шарахнулся от неожиданности, захрапел и встал на дыбы. С воплем, способным напугать пару-тройку свирепых вуков, я судорожно потянула повод на себя, стараясь удержаться в седле, но оно выскользнуло из-под задницы. Гнедко, почувствовав свободу, рванулся вперёд, а я всё-таки крякнулась спиной в снег, на миг потеряв сознание.

А когда открыла глаза, увидела Светлану. Она сидела на лошади, смотрела на меня сверху вниз, и, походу, в её глазах явно читалось превосходство. Святые макарошки, просить помощи, чтобы подняться, тут не у кого… Я оперлась ладонями о сугроб, пытаясь выкарабкаться из него, но Самарова пришпорила кобылу, и та с негодующим ржанием вскинула передние копыта чуть ли не над моей головой. Пришлось отползать подальше, а лошадь, понукаемая всадницей, преследовала меня. В конце концов Светлана разразилась ярким смехом, который я никогда не ожидала услышать от этой холодной статуи:

— Что же, не любо быть подмятой? Там тебе и место, кура драная! Ты никто, дикарка с границы! Куда сунулась? На мой трон княжий позарилась?

— Эй, полегче, — пробормотала я, садясь и опираясь спиной о тонки ствол дерева. — У нас смотрины, тебя пока ещё не выбрали!

— Меня с князем Евпатием сговорили ещё в детстве! Откуда он Настьку малахольную достал только, упокой её Господь… Я должна была стать княгиней, я!

Красивое узкое лицо Светланы перекосилось в гневе и бессильной злобе. Охренеть, сколько времени она в себе держала такую волну негатива… Как-то надо потихонечку от неё подальше… Ещё затопчет лошадью!

— И это меня Сергий возьмёт в жёны, меня, а не тебя, уразумела?

В этот момент я видела только её глаза — совершенно сумасшедшие, яростные, полыхающие жаждой мести. А ещё ножку в тонком кожаном сапожке, твёрдо стоящую в стремени… Что задумала эта чокнутая? Хочет меня убить? Неужели не понимает, что подозрения падут на неё в первую очередь? Но я же не дамся! Я буду драться до конца…

Светлана махнула рукой. Скрип снега за спиной… Я даже обернуться не успела, как была схвачена за плечи, за ноги, вздёрнута в вертикальное положение. Взгляд налево, направо — у, ёлки, походу, я пропала! Мужики самого натурального бандитского вида, заросшие бородами по самые брови, вонючие, в драной потрёпанной одежде держали крепко, стиснув мои плечи словно клещами. Отлично…

Один из банды выступил вперёд, протянул руку:

— Плати остаток.

Светлана прищурилась, доставая из-за пояса шёлковый мешочек, в которых обычно здесь хранили камни, и бросила его мужику:

— Держи. Делай с девкой, что хочешь, но чтобы она исчезла с концами, понял?

— Это всенепременно, светлая княжна, — усмехнулся он, повернув ко мне голову, и бесцветные глаза вспыхнули недобро. Пипец Янке, ой пипец! Орать надо, на помощь звать!

Я попыталась. Честно попыталась продать свою жизнь подороже и завопила во всю мочь лёгких, но рот тут же накрыла ладонь одного из мужиков. Меня тряхнули, злобно ругаясь, а нос затопило зловоние из беззубой щели в войлоке бороды:

— А ну цыц, пыняха! Не то живо шею сверну!

Реакция желудка на недостаток кислорода в дыхании мужика не заставила себя ждать. Я блеванула ему в руку, сотрясаясь всем телом, показала ему свой завтрак с киселём, а Самарова только брезгливо поморщилась:

— Уводите её отсюда поборзее! Да запомни, вожак, чтоб сгинула без следа, иначе моя дружина найдёт вас да перережет всех!

Топоток копыт её кобылы быстро стих между деревьев, а меня подхватили за талию и, обмотав руки за спиной какой-то длинной тряпкой, перекинули через седло Гнедка. Этот вид перевозки мне решительно не понравился, ибо воняло лошадиной мокрой шерстью, давило в живот, я болталась, как говно в проруби, и очень боялась упасть вниз головой под копыта. Но как только я пыталась высказать своё недовольство, мне тут же прилетал тычок от одного из бандитов. Было страшно. Очень страшно, а ещё — я не могла поверить, что необыкновенное приключение, начатое в бане у Мишки на даче, завершится так стремительно и печально. Мне казалось, что я достойна большего…

Везли меня долго, но даже оглядеться по сторонам не было возможности. Смотреть на снег и мелькающие копыта с подковами вскоре надоело. Я качалась куклой, беспомощной поклажей, и развлекала себя мрачными мыслями о возможных способах казни, которым бы подвергла вероломную сучку Самарову… Если мне удастся выбраться из этой заварушки, я вспомню всё, что читала когда-либо о средневековых пытках. Ноженьки ей в испанские сапожки обую! Посажу под падающую каплю! Хоть я и убеждённая пацифистка, ради такого случая поступлюсь своими принципами.

Зло должно быть, и будет наказано!

Если я… То есть, не так. Когда я освобожусь, сама или с чьей-нибудь помощью, я накажу его самолично. Руки, блин, с ногами повыдергаю и скажу, что так и было!

В один прекрасный момент меня сняли с коня, и я уже понадеялась, что путь закончен, но не тут-то было. Как куль муки, я была брошена в хлипкие сани — просто полозья с набросанными поверх ветками, мне связали руки и ноги крепкой верёвкой, а потом просто накинули на голову мешок. Он вонял псиной и куриным помётом, сани тряслись, словно мы ехали не по снегу, а по кочкам и ямам… Лучше бы сразу в лесу убили, честное слово, чем такие страдания… Я себе все бока отбила и бедную жопу в придачу, пока не доехали до места назначения.

А место это оказалось в самом сердце леса. Пусть даже красивого, укрытого белоснежным покрывалом снега, величественного и всё такое, но, когда с меня стащили мешок, я мгновенно поняла, что мы в чаще. Плохо, очень плохо. Небось, эти бандюганы ловко запутали следы. Когда меня хватятся, найти это место будет нелегко… Унюхают ли собаки? А вдруг, когда хватятся, подумают, что я сбежала, как Глафира? Что меня демоны унесли прямо с конём? И как эти каторжники живут в диком лесу зимой? Так, костёр, окей… Землянки, точно крысиные норы. Шалаши, обтянутые шкурами, прямо как индейские фигвамы. Куда меня определят? Из шалаша легче выбраться, чем из землянки… Хоть бы не в землянку!

Да, я собиралась бежать. Дура дурой, ну да ладно. В этот момент замёрзнуть в снегу для меня было предпочтительней, чем быть зарезанной кинжалом одного из этих разбойников! Да и не факт, что меня бы сразу зарезали… Вон как косится на меня тот, что ведёт к стоянке, ухмыляется, показывая сгнившие чёрные пеньки зубов!

« — Ведьму сжечь! — Но ведь она такая красивая! — Ладно, будь по-вашему. Но потом всё-таки сжечь!»

Нет, такой поворот событий мне совсем не нравится! Ведьма типа как немного против! Живой я им точно не дамся, а труп насиловать не будут… Надо продумать план Б.

— Привёл голубу?

Скосив глаза, я увидела страшненького бородача с раскоряченным носом — обе ноздри были порваны и вывернуты наружу. В животе опять предательски булькнуло, пришлось дышать глубоко и сосредоточенно, чтобы не остаться с пустым желудком. А бородач уже и руку протянул, и губы сложил трубочкой, причмокнул:

— Эх, хороша боярышня! Оставит ли нам одноглазый малёха позабавиться?

— Ужо позабавишься! — замахнулся на него ручкой хлыста тот, что меня вёл. — Решит вожак, что с ей делать, тада и поглядим, хто и куда. А пока…

Он подтолкнул меня без особого почтения к фигваму на краю стойбища:

— Пока боярышня будет смирной и посидит в шатреце.

Внутри стояли мешки и ларцы, наверное, с награбленным добром, а на земле, очищенной от снега, лежали внакидку ковры. На них мне и пришлось сесть по знаку разбойника. Он снова ухмыльнулся, скользнув взглядом на моё платьев районе груди, потом ниже, к складкам юбки между колен, и я явно увидела движение его шеи. Даже из-за бороды заметно было, как дёрнулся кадык. Мне стало холодно, будто на голову вывалили целое ведёрко льда.

— Позабавимся, голубка, но после, — процедил бандит и вышел, пригнувшись.

Вдох-выдох. Расцепить зубы. Пошевелить пальцами, покрутить запястьями. Крепко связал, ублюдок! Хитро́ как-то, не просто обмотал… Не растянуть, не ослабить верёвку. Что остаётся? Сидеть и ждать у моря погоды? Нет, это не в моём характере! Паниковать тоже не стоит. Действовать надо.

Прежде всего я осмотрелась. Неплохо было бы, если бы на полу валялся какой-нибудь кинжальчик или ножницы… Гвоздик тоже хорошо. В общем, заточенное нечто, чем можно было бы измочалить верёвку на запястьях. Пошарив по коврам и мешкам взглядом, я не нашла ничего подобного. Эх, и в карманах нет. Впрочем, карманов тоже нет. Упс. Мою связку ключей бы сюда, там открывашка с острым зубчиком… Но не судьба. Ладно. Не стоит отчаиваться, папа всегда говорил, что не бывает безвыходных ситуаций. Что бы он сделал на моём месте? Ну окей, папа вряд ли оказался бы на моём месте, но вдруг?

Сидеть было неудобно — спина устала. Да и вчерашне-сегодняшняя конная прогулка начала отдаваться во всех мышцах. Ползком, отталкиваясь пятками и подпрыгивая на многострадальной жопе, я добралась до ближайшего ларя и прислонилась к нему, откинув голову на пирамидальную крышку. Ларь был жёстким и откровенно твёрдым, окованное железо больно впилось в шею. Поелозив по ковру, нашла позу получше, и меня вдруг обдало жаром.

За каким буем мне нож, если у ларя острые железные уголки?!

В общем и целом, я могу порекомендовать древние сундуки и ларцы всем узникам, желающим освободиться от пут. Главное — приноровиться, а потом всё само пойдёт как по маслу. С непривычки, правда, дело движется медленно и неловко, есть риск расцарапать руки в кровь, однако уже через пятнадцать минут верёвка, туго охватывающая мои запястья, ослабла. Видимо, я удачно попала на узел, хотя и действовала вслепую. Зато согрелась и снаружи, и изнутри, ругая себя за недальновидность. Вот зачем отдала каплю Стояну? Мне бы сейчас пригодился камень, внушающий волю окружающим! Или Кусик бы пригодился. Но его ищи-свищи, он кот, который гуляет сам по себе… Мой милый, няшный Кусенька… Охотится, небось, скачет по снегу или спит в вырытой норке. А может, и пробрался в мою горницу, зарылся в меха на кровати и посапывает беззаботно…

Острое чувство беспричинной тоски пронзило моё сердце. Да, звучит несколько киношно и пафосно, но я ощутила именно укол, как будто тонким стилетом попали в грудь и достали до самого сердца. Усмехнулась горько — вот и я становлюсь, как они все здесь. Скоро начну разговаривать устаревшими словами и выражениями, не останется во мне ничего от той Янки, которая когда-то давно (неделю назад) жила в Москве и работала в кафе на Покровке… (3303c)

За шкурами фигвама тихо поскреблись. Я замерла, прислушавшись. Звуки, раздававшиеся снаружи, не изменились — ржание лошадей, стук деревянного молотка, вычурная брань хриплых голосов. Но это странное скребение выделялось изо всех остальных. Словно кто-то решил подкопаться под полог из шкур… Оглянувшись, я ничего особенного не заметила, но звук повторился.

Когти. Маленькие когти копают землю.

Сердце застыло в груди, а потом застучало сумасшедшими маракасами. А через минуту мне на грудь бросился пушистый и грязный комок шерсти в окружении оперённых крыльев и принялся ласково урчать, потираясь о подбородок велюровой треугольной головой.