Глава 24. Эх, полным-полна моя коробушка…

— Кусь…

Моё горло словно сжали невидимой рукой. Зверёныш дорогой, не бросил мамочку… Видно, почувствовал на расстоянии, что мне грозит беда, ощутил мои волнение и страх, примчался… А я даже погладить его не могу. Руки связаны ещё, не допилила узелок. Но стоило мне подумать об этом, как зверёныш проворно спустился на пол, нырнул мне за спину и принялся там копошиться. Острые, как ножики, коготки быстро расправились с верёвкой, и я смогла, наконец, вытянуть занемевшие запястья, покрутить ими, а потом схватить любимца в объятия:

— Кусёныш, лапочка моя! Как ты меня нашёл?

Малыш коротко приластился, поурчав, и отскочил от меня к стене фигвама, к ямке, прокопанной в мёрзлой земле. Я распутала верёвку на ногах и с сомнением прищурилась:

— Я туда не пролезу, балда!

Кусь взглянул на меня с непониманием, склонив голову набок, а потом пискнул и провёл лапой по шкуре фигвама, распоров её когтями.

— Смело, — оценила я. — Меня поймают.

Но зверёныш уже прыгнул в образовавшуюся дыру. Мне ничего не оставалось, как последовать за Кусем.

Лихие разбойники совершенно неосмотрительно посадили меня в крайний фигвам. Надо было в центр тащить, там у меня шанса не было бы никакого. А так — скрытая шалашом, я птицей метнулась по высокому снегу к елям, по следу Куся короткими перебежками побежала в глубь леса. Наверное, бандиты рассчитывали на моё благоразумие. В одиночку в незнакомом лесу это, конечно, безумие. Не знали они, как и я не знала, что Кусь уже спешит на помощь. Всё-таки у нас с этим мимими-совёнком есть ментальная связь. Не мыслями, а образами. Эмоциями даже, я бы сказала.

Но на самом деле я сказала совсем не это, а шёпотом произнесла любимое выражение нашего дворового алкоголика, слесаря дяди Севы. Ибо провалилась по ляжки в сугроб под елью. Ну мать жеж перемать, когда мои приключения закончатся уже? Оказалось — уже закончились, потому что в сугробе я нашла довольного Кусика. Между корней ели была выкопана отличная нора, присыпанная снегом, прикрытая раскидистыми лапами. Тут даже звуков разбойничьей стоянки почти не было слышно. Зверёк покрутился по узкой норе, где мне пришлось сесть и пригнуться, потом пискнул тихонько, словно спрашивая — понравилось ли? Оглядевшись, я вынуждена была признать, что жилище моего личного сово-котёнка было хорошо спрятано, очень надёжно, никто меня здесь не найдёт, я в полной безопасности… Даже погрызть можно всяких косточек с остатками мяса…

Тьфу ты! Это точно не мои мысли! Вот хитрюга этот Кусь! Как ловко внушает, что надо пересидеть в норе… Но в мои планы смерть от холода посреди леса совершенно не входила. Поэтому я ласково сказала Кусю:

— Миленький, Кусенька, мне необходимо вернуться в город, понимаешь? Нужно известить Стояна о разбойниках, о том, где я нахожусь! Иначе я здесь замёрзну. И умру.

Изо всех сил посылала малышу образ собственного хладного трупа, и, похоже, Кусь впечатлился. Он забрался мне на грудь и принялся самоотверженно греть, распустив уже выросшие крылья, обняв меня лапками. Это было умилительно, но я всё же рассмеялась тихонько:

— Дурачок, не поможет ведь! Я не могу жить зимой в лесу, как ты!

Кусь чихнул, с надеждой заглядывая мне в глаза, однако я была неумолима:

— Нет, нет и нет. Даже ради тебя.

Малыш вздохнул совсем по-человечески и, вероятно, принял волевое решение, потому что куснул меня по своему обыкновению за палец и принялся выбираться наружу. Надо полагать, он всё же очень беспокоился о моей безопасности: я беспрерывно и безнадёжно думала, как же хороша эта дырка в земле, и как отлично в ней сидеть и ждать возвращения Куся.

Да уж. Распрекрасная нора. Запахнув полы влажной тяжёлой шубки, я откинула голову к стенке и прикрыла глаза. Всё равно видно слабо… А так хоть посплю. Ох нет, спать нельзя! Холодно, вдруг не проснусь уже никогда? Распахнув веки, принялась бессмысленно пялиться в темноту, прислушиваясь к треску деревьев на морозе, доносившемуся с поверхности. Вскоре совсем продрогла. Интересно, как Кусь собирается выполнить моё поручение? Может, найдёт Прошку или Фенечку? Лучше бы Прошку, хотя мелкая к нему ближе…

Через несколько минут ноги затекли, и я начала искать удобное положение. Передвинулась в сторону, задевая макушкой за корни, и вдруг нащупала рукой что-то, чего здесь быть не должно было. Шёлк. Провела пальцами и обнаружила витой шнурок. Похоже на мешочек. С дыркой в боку. А внутри что-то твёрдое.

В темноте ничего не разглядеть (спасибо, Кэп!), но наощупь я поняла, что это камни. Много камней, крупных, холодных и тёплых. А вот ещё мешочек внутри, интересно, что в нём? Хоть какое-то занятие нашла — попыталась развязать шнурок, который оказался затянут очень крепко. Но недаром же я маме помогала распутывать мотки ниток! Уже через несколько минут терпеливого колупания узелок поддался, и я сунула пальцы в мешочек. Не камни. Это… Нет, не может быть!

Схватив содержимое, я пододвинулась ближе к лазу, из которого сочился слабый свет от блестящего снега, и поднесла найденный предмет к глазам. Ёшки-матрёшки!

На моей ладони лежал запотевший и кое-где покоцанный, но вполне ещё новый смартфон.

— Вот так номер, чтоб я помер, — тихонько пробормотала я, разглядывая телефон, как диковинку, со всех сторон. — Откуда ты здесь взялся, дорогой мой аппарат?

Известная марка, бескнопочный, с гладеньким экраном… Это не артефакт, сохранившийся с тёмных времён, так что вариант с моим временем здешним прошлым можно отмести сразу. Были у меня подобные мысли, каюсь… Значит, будем считать, что я не одна такая попаданка сюда. Кто-то был в этом мире из моего и обронил телефончик. Может, в мешочке ещё чего есть интересного?

Порывшись в шёлковом кисете, я обнаружила столько всего, что уровень интересности зашкалил за красную отметку. Там лежали: мужское портмоне с парой банковских карт и тысячей рублей, связка ключей от дома и машины марки «Тойота» на брелоке с Пикачу, часы автоматические Fossil, паспорт в обложке с красными разводами. Его-то я и схватила жадно, развернула, вгляделась в глаза лысого мужика лет сорока с лишним. Какой-то Вознесенский Геннадий Петрович с московской регистрацией, характер нордический, не женат. Гена. Крокодил, блин! Откуда ж ты, Гена, тут взялся? Может, это ты портал открыл, а меня и затянуло за компанию?

Но подумать обстоятельно об этом я не успела. Лес надо мной наполнился топотом конских копыт, лязганьем железа, криками — то устрашающими, а то жалобными… Кто-то кого-то гнал и убивал. Я даже перекрестилась машинально, не рискнув высунуться наружу, чтобы подсмотреть, кто и кого. Только бы не Куську… Только бы не бандиты…

Мне на голову посыпался снег вперемешку с еловыми иголками, а потом я очень удачно поймала свалившегося мне в руки кото-совёнка. Глазищи Куся были сумасшедшие, шерсть топорщилась на загривке, а сердечко в груди билось так быстро, что я испугалась — не выскочит ли? Поспешно обняла малыша, спросила шёпотом:

— Что там за ужас творится?

Хаос из образов и противоречивых эмоций буквально нахлынул на меня, и я забыла, что надо дышать. Кони, мечи, стрелы, собаки, разбойники, Стоян со злым лицом, кровь, страх, боль… Омагад, отрубленные головы и руки!

— Кусенька, маленький мой…

Я зарылась носом в шелковистую шерстку, прижала моего храброго котика, уютно спрятав его на груди, и сказала:

— Я никому не позволю тебя обидеть, запомни! И никогда не забуду, что ты для меня сделал, мой герой!

Всё, пафос обуял меня с ног до головы, аж в глазах защипало от слёз. Я поспешно вытерлась руквом и решила думать о другом. Как же Кусь умудрился привести сюда дружину?

Зверёк ловил все мои мысли и отвечал на них в собственной манере. Я будто воочию увидела, как дрекавка пробралась в лагерь разбойников, нашла Гнедка и, перекусив повод, погнала бедного мерина галопом туда, откуда нас привели. Лошадь страшно боялась Куся, поэтому пыталась убежать от его запаха и острых коготков. А мой маленький затейник направил Гнедка прямиком к обозу, устроил там переполох, привлёк внимание Федота и Стояна и повернул мерина обратно.

— Да уж, — усмехнулась я. — Ты отчаянный парень, Кусь…

— Евдоки-и-я!

Знакомый голос с тревожными нотками. Не тот, который мне хотелось бы услышать сейчас, но тоже сойдёт! Я сунула зверька за отворот шубы, и Кусь притаился там, цепляясь коготками за платье. Мешочек с артефактами моего мира и камнями этого я плотно завязала шнурком, примотала к поясу. Пока не стоит никому показывать его содержимое… На всякий случай. Поднялась, насколько смогла, в яме и вытянула руки в дыру:

— Эй, я здесь!

Меня крепко ухватили за запястья и легко вытащили на поверхность. Тёмные глаза на обветренном лице, забрызганном кровью, блестели — и я ничуть этому не удивилась — яростью. Имя у дядьки такое. А потом Яромир вздохнул:

— Чего те неймётся, Евдокия? Как попадёшь в переделку…

— Самой уже надоело, — стиснув зубы, ответила я и обвела глазами возбуждённых недавней схваткой дружинников. Из-за деревьев выбежала лошадь, на которой сидел с мечом наперевес мой любимый послушник-княжич, и от сердца сразу отлегло. Он здесь, он прискакал освободить меня!

— Нашли?

Всего одно слово, один взгляд, и я поняла, что всё было не зря. Ради этого момента можно было пережить в разы больше, чем похищение страшными бандюками. Меня обнял этот взгляд, обласкал, согрел мокрую и жалкого вида, и было в любимых глазах Стояна всё, чего так давно хотелось: и нежность, и облегчение, и остатки перенесённого страха, и надежда на хороший исход дела…

Осадив коня рядом с нами, Стоян спешился, спрыгнул на снег. Первым порывом его было обнять меня, прижать к себе, но я оценила самоотверженность будущего князя. Он сдержался. Как большой. Зыркнул только на Яромира непонятно, а потом спросил:

— Евдокия, добра ли?

Я только кивнула, плавясь от умиления и счастья. Святые котята, как мне хотелось оказаться с ним наедине! Почувствовать его руки на своём теле, поцелуй на губах, ощутить себя слабой женщиной, которую нашли, защитили, вырвали из лап разбойников… Но увы, пока было нельзя. Федот глядел исподлобья, дядька вытирал комком снега меч в розовых разводах. Неужели они вот так просто порубили в рагу всех, кто был в стойбище? От этой мысли меня передёрнуло, но Стоян, заметив, сказал твёрдо:

— Не страшись, боярышня, никто тебя боле не тронет. Пришло им возмездие людское, а ждёт и божеское наказание!

— Я хочу домой… — ответила я ему тихо, запахнув шубку, плотнее прижав Куся к боку. Ноги вдруг задрожали, слабея, и пришлось ухватиться за первую попавшуюся руку. Она принадлежала Яромиру, но я, честное слово, не выбирала. Дядька заботливо поддержал и махнул Федоту:

— Дай коня боярышне!

— Нет! — вырвалось у меня. — Никаких коней! Я лучше пешком!

Похоже, верховая езда станет для меня надолго самым нелюбимым видом передвижения. Я была готова шагать пять километров на своих двоих, только бы не садиться в седло снова. Стоян нахмурился и протянул мне ладонь:

— Со мной поедешь, Евдокия. Федот, помоги!

Парень готов был разорваться надвое, но, к сожалению, такие опции не были предусмотрены при создании богом человеческого организма. Поэтому дружинник только кротко вздохнул и оперся о седло небольшой косматой лошадки, ожидая окончательного решения знатных особ. Яромир мотнул головой:

— Негоже, светлый князь, тебе с девицей в седле ехать. Не жена она тебе, не наложница.

— Невеста моя, а откуда тебе знать, не жена ль уже? — усмехнулся Стоян, опять окидывая меня тёплым взглядом любящего мужчины. Яромир заметил это, раздул ноздри, будто хотел кинуться в драку, но сдержался. Склонил голову:

— Будь по-твоему, князь.

— Князем кличешь, а я пока не помазан на княжество. Али желаешь клятву верности принести? — каким-то новым голосом: твёрдым и одновременно вкрадчивым спросил Стоян, глядя на Яромира прищурившись.

Тот помедлил, видимо, просчитывая варианты. Поднял взгляд на меня, выдохнул, воткнул меч в снег и опустился на одно колено:

— Я, Яромир, сын Мирослава, боярин Щурковой Запруды, животом своим и крестом нательным присягаю на верность тебе, князь Сергий из Белокаменной, и клянусь в преданности твоему роду, служить тебе и твоим сыновьям, пока дух един с моим телом.

Вытащил из-под кожаных доспехов крест из серого камня, приложился к нему губами. Лично меня это впечатлило. Ещё и лицо у дядьки было такое мрачно-одухотворённое… Расстался с надеждой отвести меня к алтарю? Так для меня это было ясно уже давно. Зато породнится с княжеской семьёй. Почему бы и нет? Стоян тоже остался доволен, ибо протянул Яромиру руку со словами:

— Я принимаю твою присягу, Яромир, сын Мирослава. Мысли, покуда не объявлено о нашей с Евдокией свадьбе, негоже молвить о том, что тут видел и слышал.

Повернувшись ко мне, он поманил ласково:

— Садись в седло, боярышня моя, а я поддержу. Так и доберёмся до охоты.

Ой чё творится, чё деется… Милый мой, любимый, за тобой не только в седло, за тобой на край света пойду и взберусь, только совсем не представляю, как это сделать! Конь-то у тебя высокий, не Гнедко зачуханный! Но тут Федот метнулся на помощь, опустился в снег, подставив спину.

— Я не… — попыталась было отказаться шагать по живому человеку, но Стоян подтолкнул в спину, раз-два, аты-баты, и я как-то сама собой оказалась сидящей поперёк седла. Мгновенно княжич присоединился ко мне, обнял кольцом сильных рук и разобрал повод:

— Поедем не спеша, лю́бая моя, а ты поведай мне не таясь, как попала к разбойникам.

А чего таиться?

Я с наслаждением прислонилась плечом к его жаркому телу, уложила голову рядом с его лицом и честно обо всём рассказала: от трудности верховой езды через желчное выступление Самаровой до побега из лагеря разбойников. Стоян сперва мне не поверил.

— Княжна? Не лги мне, Янушка, не могла она…

— Она сделала это, — я пожала плечами. — Устранить конкурентку самое то.

— Кого?

— Соперницу. Или подслушала где что, или сама догадалась, но поняла, что из нас двоих у неё меньше шансов выйти за тебя замуж.

— Древний род ведь… Как посмела помыслить о таком?

Стоян выглядел оскорблённым и подавленным. Будто он виноват в преступлении Светланы! Я ласково коснулась ладонью его щеки:

— Ну, ты-то чего волнуешься? Отошли её домой и забудь о ней.

Он покачал головой, потёрся бородкой о мои пальцы:

— Не так всё просто, Янушка. Самаровы имеют влияние на западе от наших земель. Коли мы их обидим, соберут войско и пойдут войной, а нам война нынче не потребна никак!

— То есть, что она хотела меня убить, наняла для этого бандитов и заплатила им — это нормально? А если она проиграет испытания — это кровная обида и месть?

Мне стало самой обидно донельзя. Что за дурь в головах у этих людей? Суд тут есть? Трибунал какой-нибудь? Вот подам на Самарову в суд, пусть оправдывается и блеет, как овца. Не ожидает ведь, что я осталась в живых, испугается, небось!

— Лю́бая моя, горлица белокрылая… Ведь никто боле не слыхал и не видал, что было промеж вас. А разбойников уж нет на этом свете.

— Моё слово против Светланиного, — задумчиво протянула я. — А раз она княжна, то ей и поверят, так?

Стоян промолчал, о чём-то напряжённо думая. Кусь дал о себе знать, закопошившись под шубкой, но я прижала малыша рукой. Даже если ему жарко, потерпит немножко, пока не приедем домой…

— Знаю!

Лицо моего любимого княжича даже просветлело и преобразилось. Ещё немножко — и лампочка зажжётся над головой, как у мультяшного кота.

— Знаю, как доказать вину Самаровой!

Он лукаво глянул на меня и потянулся губами к моим губам. Поцелуй был весь пронизан торжеством и страстью, и я ответила на него с наслаждением, едва ли не впервые уступая мужчине право решить и действовать. Пусть борется за нас и за справедливость, а я побуду маленькой и слабой. В кои-то веки.