Глава 25. И смеётся сталь, от крови пьяна…

Я проснулась поздно. Настолько поздно, что сама себе удивилась. За окошком горницы давно сияло солнце, отражаясь в мириадах снежных кристаллов, на небе не видно было ни облачка, а город жил своей обычной жизнью. Словно не случилось ничего особенного.

Но ведь случилось!

За один день больше, чем за всю неделю в этом мире, а за неделю в этом мире больше, чем за всю мою жизнь!

Не могу сказать, что мне не нравился этот вечный драйв. Отпуск, конечно, не помешал бы, но он пока ещё не положен. Да и после вчерашнего я поняла, что место княгини не обезопасит меня. Когда-то давно читала статьи в ЖЖ про отравленных жён Ивана Грозного, про их насильный постриг в монастырь, про клановые войны, в которых женщины были только лишь игрушками, и про себя радовалась, что живу в относительно мирное время. В моём мире достаточно соблюдать правила личной безопасности и уметь защититься от насильника. Здесь же удар может прилететь отовсюду. Даже от тех, кто ближе всех к тебе…

Потянувшись, чтобы поменять позу, я охнула от тугой, ноющей боли в мышцах. Надо же, всё равно болит! А ведь вчера меня парили в бане, да сильная чернавка старательно молотила тело пахучим липким берёзовым веником, а Прошка растирала, мяла, щипала. После охоты все мы в баньке мылись, только вперёд меня княгиня с Марией, а Светлану после впустили. Уж не знаю, что сказал матери Стоян, только та на невест даже взгляда не бросила, а тут же удалилась в свои покои. Мной завладела Прошка с зарёванным лицом, принялась тормошить, расспрашивать, подвывать даже. Правда, эти подвывания я быстро остановила, сунув ей мешочек, взятый из норы, а Фенечке из-под полы — Куся. Слабым голосом пробормотав: «Чтоб ни одна живая душа…», добралась до постели и рухнула ничком. Разбудили меня в баню, после, уже высушенную и тепло одетую в чистое, накормили, напоили и оставили в покое. Я видела, что Прошка разрывается от любопытства и желания попричитать, но решила все разговоры отложить до завтра.

И завтра наступило.

Прошка вплыла в горницу, аки челн с хоругвью. На расписном подносике дымилась чиния, распространяя по комнате сладкий терпкий запах ягод и мёда. Рядом лоснились румяными бочками пирожки — аппетитные, пухленькие и весёлые. А уж моя Параскева выглядела так, будто лично вчера взяла вука голыми руками — гордая, важная и довольная.

— С чего это ты светишься так? — спросила я. Не то чтобы мне так было интересно, но, спросив, ощутила приступ любопытства: никогда Прошка не была чему-то настолько рада.

— Боярышня моя! — пропела девчонка, ставя поднос на сундук. — Проснулася? Али наспавалася? Али вставать желаешь да наряжатися?

— Параскева! Что стряслось?

Мне уже стало страшновато. А уж как оделась моя девчонка — прямо сама боярышня, да и только. Платье новенькое, лента в косе вышитая, кокошник вместо обычного ободка… Не к добру это всё, ой не к добру!

— Что ты, что ты! Вот, покушай кисельку малинового, а после мы тебя умоем, причешем…

Фенечка тоже появилась в горнице разнаряженная, словно у неё свадьба. А на мордашке застыло выражение разделённой тайны, в которую я пока ещё не была посвящена. Прищурившись, велела им обеим:

— А ну, быстро мне всё рассказали! Мигом! Иначе не встану!

Я уже поняла, как надо на них воздействовать. Метод Богданушки. Патент можно получить и проводить мастер-классы…

Прошка даже не растерялась, как случалось обычно. Она повела головой легонько, словно пава (ага, Василиса Прекрасная рукой взмахнула…), и ответила:

— Скажу, боярышня, уж не серчай, голубушка! Али покушай спервоначалу, силы тебе нать.

Силы мне нать… Вот блин блинский. Неохотно я взяла пирожок, откусила, подставив ладонь под капнувший сок начинки, и кивнула:

— Давай, говори!

— Не гневайся, боярышня моя, а токмо Федот мне во всём признался, — тихонечко сказала Прошка, краснея ближе к ушам. — Молил никому ни словечка, а не могу тебе лгать. Ить всё сказал, что вчерась было в лесу промеж княжичем и нашим Яромиром.

— Вот болтун, — нахмурилась я. — Сказали ж ему молчать, как рыба об лёд… А он треплет языком!

— Он токмо мне… — замахала руками Прошка. — А я токмо тебе! Разве ж не разумею я? Да и не мог он мне не сказать…

И потупилась с какой-то новой улыбочкой на губах. Я бросила взгляд на Фенечку — та вдохновлённо изображала в лицах сцену пламенного признания в любви. Вероятно, между Федотом и Прошкой. Не выдержав, я фыркнула от смеха, а девчонка зашлась в своём беззвучном хохоте. Прошка почуяла неладное, обернулась и застала Фенечку застывшей в воображаемом поцелуе с вытянутыми губами.

— Ах ты, щучья дочь! — взвизгнула Прошка, хватаясь за полотенце, хлестнула мелкую, но та ловко увернулась и, корча рожицы, прыгнула за кровать, спряталась за моей спиной. Я вступилась за Фенечку:

— Отстань от неё! Лучше скажи, это правда? Ты с Федотом замутила?

— Мутила? Чёта я мутила? — даже обиделась Прошка. — Так, прогулялася до ограды и обратно…

— Ой ладно! Небось, целовалась, обнималась! — и я передразнила её, как Фенечка только что — зачмокала губами в воздухе. На меня Прошка сердиться не могла и смущённо затеребила в пальцах край полотенечка:

— Ну что же… Было дело… Может, он сватов заслать желает!

— Какие ещё сваты, ёшкин кот! Тебе сколько лет?

Я даже глаза закатила. Совсем с ума посходили! Ладно Прошка — молодо-зелено, но этот конь взрослый о чём думает?!

Прошка же выпрямилась, глядя строго и сердито:

— Пятнадцать минуло, боярышня. Самый срок замуж-то! Молви — благословишь ли?

«Гoспoди, вседержитель! Ведь я-тo забыл, где я. Гoспoди! Забыл!»

— И правда, чего это я… — пробормотала, глядя на такую новую девчонку. — Если любишь его, то выходи замуж.

Прошка залилась румянцем и бросилась на колени, схватила мою руку и принялась целовать. Вот только этого ещё и не хватало!

— Параскева! Уймись! — строго сказала я и выдернула кисть из цепких пальчиков. — А жить где будете? В Борки вернётесь?

Девчонка вскинула на меня испуганный взгляд, и мне показалось, что такого поворота она не ожидала. Растерялась.

— Неужто прогонишь от себя? Ежели из-за Федота… Не прогоняй меня, боярышня, не пойду за него, вот те крест!

И Прошка размашисто перекрестилась. Аж с лица сбледнула! С чего она вообще взяла, что я собралась её прогонять? И откуда прогонять-то? И Фенечка подлезла под руку, приластилась, заглянула в глаза умоляюще. За подружку просит, ишь! Я покачала головой укоризненно:

— Да вы чего? Я же просто спросила!

Прошка сложила ладошки перед грудью:

— Ну а как же? Ты же с княжичем обвенчаешься, останешься в Белокаменной, в этих вот палатах… Можа, других девок горнишных возьмёшь — покрасивше, постатней… Туточки они все красавицы, куда нам с Фенькой до них…

— Параскева! Вот сейчас ты меня рассердила. А ну, подвиньтесь, встану. И по шее надаю!

Мелкая испуганно отползла обратно за кровать, Прошка стала белее беленой печки, а я поднялась, кряхтя и постанывая от боли в ногах и седалище. Я точно этих двух стукну. Я же пошутила, а они всерьёз попрятались… Ещё и сплетни распускают. Ух, дайте мне ремень в руки!

Но не успела я собраться с духом и отругать девчонок, как дверь скрипнула и в горнице появилась чужая горнишная — и правда, покрасивше и постатней моих. Поклонившись мне в пояс, она сказала грудным глубоким голосом:

— Княжна Мария видеть тебя желает. Соизволь пожаловать.

— Соизволю, — удивлённо ответила я. — То есть, пожалую. Вот оденусь и тут же пожалую.

Девица снова поклонилась и ускользнула в сени. А я повернулась к Прошке:

— И что это было? Зачем я понадобилась княжне?

Девчонка отмерла, бросилась к сундуку и начала выхватывать оттуда платья и рубашки, встряхивая, мельком оглядывая каждую и отбрасывая на кровать. При этом сосредоточенно бормотала:

— Ой, батюшки! Ой, матушки! Неужто уже? Ох, какой же наряд найти? Ох, не ошибиться б! ить говорила тётка Анфиса, да я, малахольная, рази ж слушала…

Глядя на эту панику, Фенечка от доброты сердечной бросилась помогать, но отшатнулась, увидев Прошкин кулак:

— А ну не лезь, куда не просют! Боле косоньку боярышне расчеши да заплети!

Новая Прошка была впечатляющей. Даже у меня возник рефлекс бросить всё, встать навытяжку и плести косу, плясать польку, делать то, что она прикажет. Но я успешно поборола его, решительным шагом проковыляла к бешеной в своей деятельности Прошке и встряхнула её за плечи:

— Уймись, говорю. Что ищешь?

— Платьишко, — попыталась вырваться Прошка. — Матушки твоей подвенечное, да перешитое на тебя на первый выход… Пусти-и-и…

— А что, в этом нельзя? — я кивнула на обычное платье, в котором я прислуживала на званом ужине.

Мне показалось, что у бедной Параскевы глаза выскочат из орбит. Она ничего не ответила, но посмотрела так, что я заткнулась. Пусть. Лучше сяду и киселя попью. Подумаю, за каким буем меня соизволит приглашать на аудиенцию хитрая лиса Мария.

Вариант номер один. Отхлебнув глоток ягодного густого отвара, я усмехнулась. Княжна решила опередить события и заручиться моей поддержкой уже в качестве невестки. Вариант номер два. Хочет меня предупредить о чём-то ещё, что хочет устроить неугомонная Светлана. Вариант номер три. Собирается устроить допрос по поводу моего похищения разбойниками. Хотя зачем ей это? Хотели бы знать, не попортили ли меня в лагере бандитов — подослали бы снова морщинистую повитуху в баню…

Прошка громко вскрикнула:

— Вот оно! Нашла!

И выдохнула так, словно избавилась по меньшей мере от рака. Отставив плошку с киселём, я оглянулась и увидела платье, которое девчонка держала в руках за плечики. Простого покроя, светло-бежевое, длинное в пол, как рубашка, оно отличалось богатой вышивкой по переду, подолу и вороту. Красными и золотыми нитями бежали, переплетаясь, бесконечные извилистые стебли, листья, цветы, то связываясь в пучки, то рассыпаясь пышным веером. Умелая рукодельница вшила в каждый мелкий цветок по камешку: ясно-жёлтые, глубоко-оранжевые, коричнево-горчичные, они вместе выглядели так, словно роса увлажнила головки только раскрывшихся ромашек.

— Ого, — только и смогла сказать я, завороженная платьем, а Прошка с гордостью поддакнула:

— Лепота, а?!

— Лепота… А разве оно не свадебное?

— Свадебное в другом сундуке лежит, завёрнутое в три холстины, — сообщила довольная девчонка. — Это тётка Анфиса велела надеть на задний день смотрин, точно перед свадебкой! Давай-ка, боярышня моя, голубка сизокрылая, вона рубашечка тонкая заготовлена… Ждёт ить сестрица княжичева, вскорости породнитеся, нать уважить девицу!

Уважим, отчего не уважить… Не понятно только, отчего визит к Марии должен сопровождаться торжественным надеванием особенного платья, но ладно, Прошка лучше знает.

Обряженная в эту бежевую прелесть, подпоясанная тяжёлым поясом из защитных камней, в новом, причудливо изогнутом кокошнике с девятью маленькими пиками, делающими его похожим на корону, я степенно направилась в покои княжны в сопровождении Прошки и горнишной девки. Комнат у сестры Стояна было три: светлица, молельня и опочивальня. Мария молилась у иконы, на которой была изображена Божья матерь с младенцем. Когда я вошла, девушка обернулась. Глаза были печальными, но тонкие губы сжаты решительно. Мария кротко сказала:

— Поди сюда, Евдокия, помолись со мной. Утрась матушка приняла малую схиму, отошла от мира.

Я замерла, не веря своим ушам. Вот это новость! Только непонятно пока — хорошая или плохая. А Мария чуть изогнула губы в улыбке и добавила тихо:

— Сергий будет помазан на княжество после помолвки. А с кем обручится… Поди же, склони голову, вознеси Пресвятой Богородице мольбу. Я смиренно прошу её, чтобы выбор брата пал на тебя, а соперница твоя была отослана в свои земли с миром…

— Боюсь, что с миром не получится, — ответила я вполголоса и подошла к Марии, стала сбоку и глянула на икону. Вздохнула и перекрестилась. Божья матерь смотрела строго, словно спрашивая: за чем пришла? О чём просишь? О хорошем ли, о плохом?

О хорошем, что за вопросы дурацкие! Чтобы всё уже наконец устаканилось, чтобы Светлану наказали, чтобы Стоян был со мной… Разве я многого хочу?

— Знай, Евдокия, что я всегда тебя поддержу, — шепнула Мария.

— Спасибо, — вежливо ответила я. — А я тебя. Только ты мне хорошенько всё объясни… Держаться-то мне как?

— Матушка княжну желала за братцем видеть. Чувствовала в ней твёрдую руку да холодный разум. А в тебе, Евдокия, есть сердце да добрая душа. Держись, как и ране — буди достойна да не возносись надо всеми.

Она положила руку мне на пальцы и сжала легонько:

— Народ к тебе душой тянется — проста ты, не дерёшь нос. Так держись. Глаза доле, а ногами крепко на земле стой. Брату ой как нать жена, что и плечо подставит, и похвалит, и пожурит, коли есть за что.

— Кто бы мне когда плечо подставил, — проворчала я, не решаясь выдернуть руку. Хорошая девчонка эта Мария, но себе на уме. Кто её знает, какие в этой гладко причёсанной головке планы…

— Ить муж голова, а жена — шея, — усмехнулась Мария. — Чрез тебя просители пойдут, чтоб ты князю шепнула словечко на ложе. Тут тоже нать меру иметь да видеть каждого вназырь — что за человек, пошто просит, кому от этого добро али зло будет…

— Я поняла. Не дура.

— Была б дура, я б не шепталась с тобой сегодня.

Мария перекрестилась широко, потом глянула на меня лукаво:

— Ох и хороша! Чем матушке стать твоя не по душе пришлась? Хороша, только тонка больно. Ну ничо, откормим тебя маленько!

И засмеялась. А мне совсем не смешно было. Вот уж чего делать не собираюсь, так это толстеть в угоду всем окружающим.

— Ну, пойдём, что ли, — снова став серьёзной, сказала Мария. — За тобой послала, чтобы вместе спуститься в тронную залу. Так ить спокойней, да?

— Да уж, — пробормотала и, поколебавшись, взялась за предложенный мне локоть. Спокойнее мне было бы, если бы я знала, что княжна затеяла. Но, в общем и целом, появиться в этой самой тронной зале с командой поддержки — очень хорошая идея.

Появились мы красиво. Мария в нежно-зелёном платье с воротом из изумрудных камней и я в бежевом выгодно оттеняли друг друга. За нами шли важная мелкая Прошка и высокая горнишная княжны, а сзади следовала Глаша-охранница. Зала была большой и относительно светлой, с обтянутыми красно-золотистой тканью стенами, с расписными сводами, углы которых уходили столбами в пол, а на полу лежали узорные ковры всё в том же цвете. В торце под драпировками стояли два широких кресла: одно побольше в центре помоста, второе поменьше сбоку. К ним вели три ступеньки, засланные красной дорожкой. Почти что Голливуд! Я сразу представила себя в меньшем кресле рядом со Стояном… Вот видела это и всё тут. Только, чтобы видение превратилось в реальность, надо пройти унизительный суд.

Что будет суд, я поняла с первого взгляда. Лавки, стоявшие по периметру стен, были все заняты боярами и дружинниками. Я их видела на торжественном ужине и надеялась, что никто не отравился с непривычки моей шаурмой. Ибо сейчас их поддержка была бы нелишней. В глубине залы толпились люди попроще, видимо, ремесленники, а особняком держались несколько священников во главе с тем, что служил в местной церкви заутрени. Светлана…

Самарова стояла возле одной из колонн. В светлом платье, обвешанная камнями с ног до головы, спокойная и холодная, как всегда. Взгляд её был прикован к трону — ничего не выражающий взгляд. Ей насрать на всё и на всех. Она будет держаться своего до конца. И никто ничего не докажет. Свидетелей не осталось. За мной Стоян и Мария, а за ней богатая родня, с которой не захотят ссориться. Кому пришел полный трындец? Мне.

Гулкое эхо шагов и бряцанье металла заглушили перешёптывания публики. Все разом обернулись к открытой двери, и я тоже, хотя знала, кто войдёт.

Стоян показался мне совсем чужим, незнакомым, изменившимся в один момент. Хмурился строже, губы складывал в нитку, даже лицо стало квадратнее и суровее. При одном только взгляде на любимого сердце забилось, будто пойманная птица в клетке. Святые синички, какой же он… мужик! Настоящий князь! Именно такими я представляла русских царей — мощь в теле и в духе, а глаза… Не глаза, а лезвия кинжала! Самый властный властелин из всех возможных. Куда там трёхсотлетним эльфам и боссам-олигархам! И сексуальный… И мой, только мой.

Мой княжич на меня глянул только мельком, садясь на трон. Дружинники встали сзади и по бокам, положив руки на рукояти мечей. Один остался в тени — мальчишка совсем, светленький, с цыплячьей шеей, а по возрасту чуть старше Фенечки. В руках пацан держал нечто, завёрнутое в дорогую вышитую тряпку, и выглядел при этом так, словно ему доверили не просто объект, а саму жизнь княжича.

— Бояре честны́е!

Любимый голос, такой бархатный обычно и ласкающий слух, а сегодня тоже новый — твёрдый, уверенный, заставил меня забыть обо всём. Будто кто-то погладил по спине вдоль позвоночника, медленно и сильно.

— Дружина моя славная! Мастеровые люди! Все вы знаете, что матушка моя, светлая княгиня Ольга, утрась оставила трон, ушла от мирских дел и передала мне княжество. Её молитвы нас поддержат, а вы не забывайте в своих рабу Божью монахиню Марфу.

Он обвёл залу тяжёлым взглядом, который тоже был нов, и продолжил после паузы:

— Дабы быть помазанным на княжество, мне нать обручиться. Смотрины завершились, али осталось две невесты. Обе девицы достойны стать княгиней Белокаменной, токмо на обеих я жениться не могу. Посему, дабы отделить зёрна от плевел, проведу сей же час последнее испытание, а вы все тому станете свидетели.

Я краем глаза заметила, как Светлана вздёрнула нос. Поёжилась. Что ещё он придумал за испытание? Какому богу молиться, чтобы всё наконец закончилось? А может, он со вчерашнего дня переиграл всё? Может, решил жениться на Самаровой?

Словно укол в сердце…

Посмотрела на Стояна долгим взглядом, пытаясь понять, но он не послал в ответ ровным счётом ничего: ни ласки, ни усмешки, ни одобрения. Да что ж такое… Как знать, что задумал этот сумасшедший? Вчера сказал, что придумал ловушку для Светланы, а сегодня, возможно, эта ловушка обернётся против меня?

Стоян сделал знак рукой, и мальчишка приблизился к трону, почтительно подал завёрнутую в тряпицу штуку. Мой княжич принял бережно, развернул и представил на всеобщее обозрение…

Утреннюю Зарю.

Меч тускло блеснул в предзакатных солнечных лучах, пробивавшихся сквозь витражные окна, а публика явно не вкурила, в чём тут фишка. Зато я вкурила. И как-то сразу стало легко и спокойно. Зато Светлана удивилась. Глаза раскорячила — вышла из образа.

Стоян спустился со ступенек, неся меч на вытянутых руках:

— Княжна Самарова, изволь принять оружие. Этот меч принадлежал моей пращуре, воительнице Бояне. Он и выберет новую княгиню.

Я подалась вперёд, предчувствуя веселуху. Мария тихонечко охнула и схватила меня за локоть:

— Вот же охальник! Как он мог? Евдокия, не волнуйся… Будь спокойна! Он не посмеет…

А мне захотелось рассмеяться.

Светлана колебалась, но всё же шагнула вперёд, легонько, плавно, осторожно взяла меч. Двумя руками. По напрягшимся скулам на хорошеньком лице я поняла, что такая тяжесть ей в новинку. Обняла ладонями рукоять.

И тут я поняла, о чём толковал мне Стоян в одно из снежных утр на берегу. Меч задрожал в руках Самаровой, и ей пришлось с силой стиснуть рукоять, чтобы удержать его. И вдруг она взмахнула руками, беспорядочно, неловко, вскрикнула:

— Нет! Помогите!

Руки опустились книзу, меч словно сам взметнул острие вверх и кончиком приник к обнажённой белой шее княжны. Надавил. Капля крови выступила на коже, и Светлана замерла, будто сражённая заклинанием неподвижности. Все в зале замерли вместе с ней. Наверное, было бы слышно, если бы муха пролетела. Не приняла Утренняя Заря невесту.

Стоян улыбнулся. От этой улыбки стало нехорошо. Мне. А что чувствовали остальные, я даже представлять не хотела. Он спросил громко:

— Дала разбойникам денег, дабы те умыкнули и убили Борковичеву боярышню? Отвечай.

Светлана побледнела, хотя, казалось, и так уже была белой. Стоян прищурился:

— Отвечай же.

— Да, — тихонько выдохнула Самарова, не смея пошевелиться.

— Все слышали? Нать оставить Утреннюю Зарю покарать княжну за ея злодеяние?

Бояре переглянулись, что-то зароптали, но особых протестов я не заметила. Дружинники были посмелее: кивали, переговаривались одобрительно. Один только священник казался даже не оскорблённым, а опечаленным. Он поднял руку с крестом и зычно провозгласил:

— Милосердия прошу, княже!

— Боянин меч не ведает милосердия, — качнул головой Стоян. — Он и мужчин её рода слушает, лишь когда желает. Княжна Самарова сама виновна, осуждена, и меч решит — будет ли наказана.

Так, Янка, соображай. Очень хочется дать Утренней Заре возможность поработать палачом, но сейчас мне важнее не наказать заразу, а поднять собственный рейтинг. И теперь я поняла, зачем Стоян так хитро всё обставил. Поняла прямо на лету, и внутри всё опьяняюще заиграло, словно кровь превратилась в шампанское. Ну что же, мой выход, дамы и господа! Готовьте фанфары, аплодисменты и платочки для особо нервных.

Твёрдо ступая мягкими сапожками по ковру, я приблизилась и тихо, но отчётливо попросила Стояна:

— Позволь мне попробовать.

Он улыбнулся и отступил на шаг. Глаза Светланы уже не были такими холодными и безразличными, как несколько минут назад. Они остекленели от ужаса, а где-то в глубине взгляда надвигалась штормовая волна паники. Я коснулась пальцами рукоятки меча. Он был напряжён, как живой, и едва заметно дрожал. А может, это Светлана дрожала… Узнает ли меня Утренняя Заря? Не направит ли острие и против меня? С этим ножичком надо ухо держать востро.

Обняла ладонью рукоять. Ощутила всем телом, как вспыхнули, нагреваясь, камни. Дрожь передалась мне, но тут же ушла. Меч узнал, позволил взяться за него удобнее. И — если можно так сказать о неодушевлённом предмете — расслабился. Не чувствуя больше сопротивления, я резким движением вниз отвела острие от горла княжны.

И услышала сзади выдох.

Поганец Стоян и сам не был уверен, что всё получится? Вот негодяй! Ну ничего… У меня как раз накопилось на сердце, вот поженимся — в первую же ночь отомщу! Свяжу по рукам и ногам и задразню насмерть!

Зала ожила пару секунд спустя, разразившись одобрительными выкриками, бряцаньем оружия и женскими визгами восторга. Светлана, не выдержав стресса, закатила глаза и осела на пол. Девки-охранницы ловко подхватили её и унесли за дверь. А я… Я держала Утреннюю Зарю в руке, наслаждаясь окутывающим меня теплом камней, пульсирующей в венах мощью, всесилием, которое дарил меч… Стоян сделал знак дружиннику, и тот принёс тяжёлый кожаный ремень с ножнами, которым мой княжич самолично опоясал мои бёдра. А потом взял меня за вторую руку, повернул к народу и сказал внушительно:

— Поклонитесь будущей княгине Белокаменной Евдокии!

А мне шепнул:

— Душа моя, готовься к свадьбе.