Глава 28. Ты устал смотреть на праведные лица…
Солнышко грело нос, щекоча, и я чихнула. Разлепила глаза, отодвинула в сторону балдахин и поймала целый сноп лучей. Зажмурилась. Улыбнулась. Новый день…
Место в кровати рядом пустовало. Я провела ладонью по впадинке на тяжёлой подушке, набитой гусиным пухом. Она ещё хранила тепло тела мужа. Рано встаёт мой князь, как всегда до рассвета, да мечом машет, а после идёт землями управлять. Сегодня у него посол из Северного княжества…
Посол!
Я подскочила на постели и хотела спрыгнуть на пол, да запуталась в покрывале. Скомкала его, отшвырнула в сторону и села. Успокойся, Янка, всё будет хорошо. Ещё рано, солнце низко, а посол прибудет дай бог к полудню… До этого надо сделать туеву хучу дел, а ещё переодеться потом! Если Прошка не подготовила платье, её надо убить.
— Параскева! — взвыла я, плеская в лицо приятной холодненькой воды из кувшина. — Прошка, мать твою! Проснись!
Взяла моду сопеть по утрам, и не добудишься! Ладно, сама оденусь. Уже давно научилась.
На скрип сундука Прошка таки появилась. Влетела в опочивальню неприбранная, доплетая косу на ходу, засуетилась, пытаясь скрыть зевок:
— Ох! Уже поднялася! Чёж так рано-то? Фенька ток спустилася за кисельком…
— Не мельтеши, соня, — усмехнулась я, натягивая голубое платье поверх чистой рубахи. — Подай лучше щётку.
— Я сама, сама, свет Янушка, и причешу, и косоньки заплету…
Прошка явно чувствовала себя виноватой, потому что мягко усадила меня на сундук и принялась водить щёткой по волосам, которые за полгода отросли почти до пояса. А я перебирала в ларце украшения. Ожерелье надеть? Или лучше вот это колье с синими камнями, а к нему серьги крупные… Пальцы наткнулись на гладкий кругляш, который горячо стрельнул искрой и зацвёл бирюзой, словно кусочек неба отразил. Капля. Давно Стоян её не надевал. Да и я уж позабыла совсем о ней. А камень, видать, скучает. Я поношу его, но не сегодня. Без него спокойнее…
— Как тебе косоньки закрутить, Янушка?
— Уложи в рогалики по бокам, — рассеянно ответила я Прошке, а сама нанизала на пальцы перстни. Родовой княжеский, родовой Борков и подаренный Стояном совсем недавно янтарный с доисторическим комариком внутри. Моя любимая горнишная уже заколола свёрнутые косы по бокам головы и одела на них шапочку из белёного льняного полотна, а потом стянула и завязала на затылке шнурочек. На шапочку накинула полупрозрачный платок, концы которого красиво спадали по плечам и спине, а поверх закрепила жёсткий обруч из золотых пластинок, украшенных крупными камнями глубокого синего цвета. С обруча на уровне висков струились подвески, которые сделал для меня по спецзаказу местный умелец — тоненькие цепочки, перемежённые небольшими колечками из другого металла. Всё это блестело на солнце, покачиваясь, издавало мелодичное звяканье, а главное — обязывало держать спину прямо. Иначе серьги путались в подвесках, и Прошка сердито ворчала, разбирая украшения.
Закончив одеваться, я подошла к окну и распахнула его. Свежий воздух ворвался в опочивальню, заставил меня зажмуриться по-кошачьи и вздохнуть полной грудью. Стремительно приближалось лето, дни становились всё длиннее, ночи — всё теплее, а птицы щебетали на ветках деревьев во дворике хором всё раньше и раньше. Надеть ли тонкую шубку или лёгкий опашень? Обернулась к сундуку, прищурилась на обе одёжки и посчитала:
— Эни бени рес, квинтер финтер жес, эни бени раба, квинтер финтер жаба…
Выбор пал на опашень, и я порадовалась этому. Всё же там, куда мне идти сегодня, шуба точно ни к чему. Но она такая хорошенькая, что я не могу просто уложить её в сундук и переложить мешочками с полынью… Эту шубку мне подарила Филомена. Кроткая, милая Фило всё же осталась в Белокаменной — к ней посватался старший сын тысяцкого. Парень был высок, усат и разухабист, и моя подружка влюбилась в него без памяти. Сейчас она уже прятала юбками вздувшийся острый животик, а повитуха пророчила сына.
Вздохнув, я словно увидела цепкий взгляд старухи, той самой, что мне палец совала в интим. Уже месяц она ходит за мной и приглядывается, всё живот трогает. Видно, непонятно ей, как при таких разгульных ночах с мужем у меня до сих пор месячные…
А я и сама не знала. Вдруг в наших мирах гены несовместимы? Вот и не выходит ничего. А Стоян ждёт наследника напрасно…
В стряпошной царила, как всегда, суматоха. Анисья вынимала из печи румяные хлеба, а её помощницы-чернавки отжимали творог в тряпицах.
— Здрава буди, княгиня, — сунув на лопате в печь новую порцию колобков из теста, стряпуха вытерла пот со лба и приветливо поклонилась: — Что желаешь на обед и на вечерю?
— Будь добра, Анисья, запеки нам с князем рыбу, а остальным как обычно. Вечером можно и щи, а можно и окрошку — уже тепло.
— А и сделаю, как велишь, — согласилась та. — Марфушка, сбегай в ледник, принеси рыбы красной два добрых шмата, как княгиня любит!
Девчонка потопала к лестнице в кладовую, а я улыбнулась:
— Спасибо, Анисья. Да, вот ещё что. Сегодня посол из Северных земель будет, уж не знаю — пригласит ли его князь к столу. Приготовь ему тоже рыбы на всякий случай.
— Марфушка! Три шмата!
Когда мы вышли, Прошка покачала головой, сказала мне тихо:
— Вот уж ты до рыбы охоча, княгинюшка моя! Мясо бы ела, как я, да караваи, тогда б у нас ужо наследничек подрастал бы!
Я только кивнула машинально, ворча про себя, что кто-то слишком много хочет решать за меня, а потом осознала, что именно только что услышала. Резко остановилась, обернулась к Прошке:
— А ну-ка, признавайся! Ты что, ждёшь ребёнка?
Моя девчонка опустила глазки и зарделась, аки маков цвет. Тут и слов не надо было — всё с ней ясно стало. Но сдержаться я не смогла:
— А что ж ты не сказала, дурында? Я бы тебя не дёргала по пустякам! Так, значит, теперь никакой беготни по лестницам — Фенечка сбегает, она молодая! И тяжёлые подносы не носи! И спать надо побольше, по утрам я сама одеваться буду!
Прошка аж сбледнела с лица — испугалась:
— Ты что, княгинюшка?! Да как так-то? Да я помру боле, него сяду на седалище и буду глядеть на вас с Фенькой! Тяжела ж, не хвора!
— Ой всё! — отмахнулась я и хотела от избытка чувств обнять Прошку, но та отстранилась, сразу построжевши:
— Не нать! На людях не балуй, говорили ж!
— Вот вечно ты меня с настроя сбиваешь, Параскева! — вздохнула я. — Ладно, будущая мамка, пошли, нас ждут уже.
— А ты, Янушка, когда уж нам маленького принесёшь? — понизив голос, Прошка засеменила рядом, заглядывая в глаза. — Вона как добро сложилося: я ить смогу кормилицей твоей быть!
— Когда получится. Да и кормить, если что, я буду сама.
— Как это? — аж опешила девчонка.
— Так это! — передразнила её. — Тебе всего пятнадцать! Куда тебе кормить двоих? Вообще уже с ума сошла! Да и вообще… Ребёнка должна мать кормить, что за мракобесие такое!
— Ох, поново ты некакие твои порядки заводить собралася… Как же тяжко с тобою, Янушка, помыслить не можешь!
Я только засмеялась. Обожаю девчонок! Они такие… Взрослые! В моём мире такие шмакодявки только и думают, что о косметике, нарядах, мальчике из параллельного класса. А здесь в двенадцать уже обручаются, в пятнадцать женятся, работают наравне с родителями… Фенечка вон — на что дитя дитём, а и то с Петей начала миловаться. Оба они прислуживали княжеской чете. Петька, или как Стоян звал его, Петяха, сын сотника, давно жил в хоромах в качестве тивуна, то бишь что-то вроде личного камердинера. С Фенечкой они были похожи: оба серьёзные не по годам, оба молчаливые, оба преданные до мозга костей. Я едва отговорила мужа, который хотел их поженить. Ограничились обручением, да и пришлось условиться с Петькиным отцом — если дети передумают и откажутся от свадьбы, претензий ни у кого не будет. Однако пока мелкота проводила много времени вместе за решением простейших хозяйственных вопросов, и им это нравилось. Петька понимал Фенечку без слов, а она так смотрела на своего жениха, что умиляла меня каждый день.
Монастырскую больницу я навещала раз в три дня. Белый крест стал для меня своего рода талисманом. Вот и сейчас, проходя мимо в приветливо распахнутые ворота монастыря, я коснулась пальцами щербатого камня. Перемены, меня ждут перемены. Крест отчего считал нужным сообщить мне какие-то эмоции каждый раз, когда я трогала его поверхность. Во зло или во благо — как знать…
С Прошкой мы проведали больных, причём я строго-настрого запретила ей трогать тех, которые кашляли или сморкались. Нечего тут милосердствовать, надо о ребёнке думать. А после двух часов проведённых в моральной поддержке, кормлении слабых и немощных, перевязках, я нашла седого неприветливого брата Никифора и спросила:
— Как себя чувствует Митрофан?
— Боле кажный день, — коротко ответил монах и жестом пригласил меня следовать за ним.
В ВИП-отделении, которое я самолично устроила для «ихтиандра», было тесно, но чисто и тепло. Митрофан уже сидел, читая редкую в этих местах церковную книгу, которую я принесла ему из библиотеки Стояновой матери. Увидев меня, попытался подняться, но не устоял на ногах и сел на кровать. Я покачала головой с улыбкой:
— Здравствуй, Митрофан.
— И тебе не хворать, княгиня Евдокия. Уж прости, ещё слаб.
— А ты бы лёг. Как здоровье?
— Твоими молитвами пока жив, — чуть сварливо отозвался мужчина. — Брат Никифор меня кажный день в ванну сажает, я уж такой чистый, что мочи нет!
— Ты же знаешь, что твоя болезнь неизлечима, но можно продлить жизнь и улучшить её качество, — наставительным тоном ответила я, присаживаясь на край кровати. — Скажи мне, Митрофан, ты много повидал на своём веку, а видал ли людей, которые были странными? Ну вот будто не из этого мира?
Данная мысль пришла в голову спонтанно. Вчера только перебирала вещи крокодила Гены и думала, где он может быть и как с ним встретиться. Потом боялась этой встречи. Потом жаждала её. В конце решила не заморачиваться, а надеяться на лучшее. А сейчас свела факты и вспомнила, что Митрофан говорил мне о купце, который владел каплей. Каплю Кусь явно нашла в мешочке Гены. Значит, Гена либо и был тем купцом, либо ограбил его. Что предпочтительнее — даже не знаю.
— Даже и не пойму, о чём толкуешь, светлая княгиня, — пробормотал Митрофан. Но меня ведь не проведёшь! Скрывает что-то. Точно, как Кремлёвские куранты.
— Лучше скажи, Митрофанушка, — ласково попросила я. — Не отступлюсь. Так или иначе выведаю, что знаешь!
Больной неохотно поднял на меня взгляд. Глаза без ресниц чуть сощурились. Митрофан покачал головой:
— Ты другая, княгиня, и он другой. Не наши вы оба. Аль сгинул он, непременно сгинул, иначе капля бы не далась тебе в руки и не приняла бы тебя.
— Жаль, если так, — искренне огорчилась я. Мне действительно хотелось хоть один раз встретиться с Геной, спросить, как у него вышло перенестись в этот мир. А там, чем чёрт не шутит, может, и найти способ вернуться обратно…
При этой мысли я встала, прошлась по тесной комнатке. Хочу ли я вернуться в мой мир? Конечно, хочу! А как же Стоян? Прошка с Фенечкой? Кусь? Ну… Девки замуж выйдут, родятся у них детки, да и Богдана, небось, перенесётся на своё место… Кусь поскучает и в лес улетит, к своим сородичам. Стоян… У него будет та же жена, только немножко другая. И родит ему наследника. Она-то не забивала себе гормоны противозачаточными таблетками…
Толку думать об этом, если всё едино нет способа снова обменяться местами…
Посла Северных земель мы встречали в тронной зале. Я, заглянув в стряпошную, уже сидела на своём троне помельче, когда из потайной двери сзади вышел мой муж в сопровождении Федота и Петюхи, бряцнул мечом о ступеньку и наклонился надо мной:
— Любая! Здравствуй!
— И ты не хворай, — приняв нежный поцелуй в губы, ответила ему словами Митрофана. — Всё-то ты в трудах, великий князь, аки пчела. Даже с женой утром словечком перекинуться некогда.
— Зато ночью перекинулись, и не токмо словечком! — он подмигнул мне, а потом обласкал таким жарким взглядом, что в животе сразу потянуло, заныло, дрожь пробежала по телу. Да, ночами мы живём, как простая пара, а не как князья. Ночами нам хорошо и спокойно…
Только муж уселся на свой трон, вошёл дьяк с козлиной бородкой и провозгласил зычным голосом, читая с грамоты:
— Посол светлого князя Североземельского Авдей Мотыгин видеть тебя желает!
— Проси, — кивнул Стоян, чуть вольготнее устроившись на неудобном сиденье. Я же, наоборот, напряжённо выпрямилась. У мужа своя задача: не уступить соседскому князю часть территорий, покрытых густыми лесами, но и не поругаться с послом. Для этого были приготовлены подарки для княжеской семьи и самого Авдея, который, по словам знакомых с ним белокаменцев, очень уважал борзых собак. Моя же миссия была совсем другого рода. У князя подрос старший сын, наследник, и ему активно искали достойную невесту. По возрасту он как нельзя лучше подходил Марии, из себя был пригож, характером силён, смел и добр. Несколько дней назад, узнав о посольстве из Северных земель, моя золовка прибежала в смятении и буквально бросилась мне в ноги, умоляя замолвить за неё словечко. Измаялась бедная в четырёх стенах, замуж ей хотелось больше жизни.
Но Стоян был настроен скептически. Брак между Марией и северным княжичем был выгоднее нам, чем им. Даже приданое не могло бы перевесить чашу весов в сторону более чем скромной невесты. Однако мы тоже не пальцем деланные. Я решила пойти конём и позвала из монастыря молодого и очень талантливого иконописца, заказав ему портрет Марии. Поначалу меня даже предать анафеме хотели. Ну не принято тут рисовать иные лики, чем святые! Сторговались мы с монастырским начальством на тёмном фоне, исключительно простой одежде и атрибутах крайне религиозной девицы. Нимб, правда, рисовать не стали — не заслужила. Но портрет вышел, как живой. Княжич просто не сможет не влюбиться в Марию!
Однако поговорить с послом мне удалось только за обедом. Он прибыл в сопровождении сестры — румяной, полной и отнюдь не скромной дамы. Которой выпало по этикету сидеть рядом со мной. По счастью, рыбу она не любила, зато обожала пироги и кулебяки, которых у Анисьи всегда было заготовлено без счёта. Заинтересовавшись соусом, в который я макала хлеб, она начала выспрашивать рецепт, а с него мы плавно перешли на хозяйственные проблемы и инновации.
— А недавно мы опробовали новую маслобойку, — похвасталась я. — Чернавки довольны — масло сбивается быстрее и легче.
— Так ить и у нас быстро! — возразила Мотыгина. — Жбан на плечи ремнями повесила и ходит себе, работает, а масло бьётся.
— Наши ручку крутят. Час-полтора и готово!
— Ручку? Как это? — любопытно спросила сестра посла. Улыбнувшись, я сказала ей доверительно:
— А покажу. Вот после обеда сходим в стряпошную, и всё покажу.
Потом наклонилась ближе и, понизив голос, добавила:
— Есть у меня ещё подарок для вашего старшего княжича, только ему надо передать лично в руки!
Я и правда устроила ей экскурсию в сердце хором, в кухню. Продемонстрировала маслобойку, венчик для взбивания яиц, после провела в вышивальню. Там вовсю орудовали девицы дома — кузнец изготовил для них особенные тонкие иголки по моему заказу. И портрет Марии удалось передать, и саму золовку показать. Мотыгина осталась всем довольна, обещала посодействовать, составить протекцию. Правда, не задаром: за пару новеньких шлифованных иголок и быстрый рисунок механизма шестерёнчатой передачи маслобойки.
Потом мы всем кагалом ходили выбирать щенков борзой, чтобы торжественно подарить послу, потом были в церкви, потом…
Потом я села в тронной зале принимать просителей. Бабы из окрестных деревень, боярыни, дочка мельника, которую заставляли против воли выходить замуж… Когда последняя терпила вышла с поясными поклонами, я выдохнула, посмотрела на спящую сидя у трона Прошку и расслаблено съехала в неудобном кресле, опершись на подлокотник. Тогда-то в зале и возник старец в белой хламиде с посохом в руках. Этот гость даже напугал меня: походу, он просто появился из ниоткуда, совершенно точно не в дверь вошёл!
— Кто ты и зачем явился? — спросила я строго, выпрямляясь. Старик огладил длинную седую бороду и хмыкнул так, что сердце тревожно застучало набат. Сейчас что-то случится.