Глава 9. Ах, баня, баня, баня, малиновый ты жар…
Первое моё впечатление от бани было довольно-таки нецензурным. Двенадцать невест, двадцать пять служанок, все голые, косы распущены и липнут к спине, одни сплошные жопы, сиськи, ноги, кстати, все небритые. Кустики внизу живота вызвали у меня лёгкий приступ паники и желание скрыть собственный элегантно депилированный лобок. Как раз перед Мишкиной днюхой привела себя в порядок…
Девы были молчаливы и нервны. От того ли, что, кроме Макарии, в бане были ещё три женщины. Правда, все они были замотаны в простыни, наверное, чтобы не смущать девиц сморщенными и обвисшими телесами. Или жирами.
Я чувствовала себя… Даже не помню, когда мне было так плохо и противно. Все босые — а вдруг грибок подхвачу? Голые — блин, стрёмно-то как! Я не желаю любоваться на голых баб! Мне мужиков подайте лучше! Футбольную команду, при условии, что они не будут ко мне приставать! Ну, на крайний случай, мальчики-дружинники… Вот это была бы парилочка… А так, тьфу, прости господи… Да ещё и бадьи общие! Ну нет, я так не могу! Я хочу в душ, ёшки-матрёшки! В свой личный душ, с горячей водой, с дверью, которой можно отгородиться ото всех, с мягкими полотенцами, которые я стираю с кондиционером… Святые котики, помогите мне пережить это испытание, первое, но явно не последнее!
Кусь сидел у меня в волосах, цепляясь коготками за пряди, и время от времени повизгивал от стресса. Я ясно видела в мозгу картинки, которые он мне посылал — маленькую зверюшку тискают до смерти, душат, убивают… Пыталась успокоить моего личного менталиста и гипнотизёра, приказывая ему оставаться невидимым. Действовало, мягко говоря, так себе. Кусь был близок к истерике, если такое состояние у животного можно было назвать истерикой. Пришлось отойти к стеночке, подальше от невест и их служанок. Зато и не засвечусь безволосым телом…
— Гляди, гляди, — возбуждённо зашептала мне на ухо Прошка. — Княжьи повитухи! Вона как зыркают! Уж эти всё заметют, едва ль не изнутря тебя видют!
— Мне с Кусем ничего не страшно, — я пожала плечами, возюкая мокрой жёсткой мочалкой по животу.
— Как бы у них против Куся не нашлось своей силы, — пробормотала девчонка и приподняла бадью. — Дай-ка я тебя сполосну, голубонька.
— А что, бывали случаи? — встревожилась я. Стало не по себе. Если и Кусь не поможет… То я пропала!
— Как знать, боярышня моя… Как знать.
Прошка плеснула в меня тёплой водой, а мне показалось — высыпала два кило кубиков льда. Мамочки… Как же быть? Как обмануть противных старух с цепкими взглядами?
Кусь завозился, спасаясь от брызг, и заурчал, припав к голове, распластавшись на волосах. Неожиданно стало спокойно, легко, уютно. Даже немного безразлично. Пусть всё идёт своим чередом… Проколюсь — ну и пофиг! Получится обман — просто замечательно! Зверёк взял мои мысли под контроль и твёрдо решил меня успокоить. Ему, небось, ещё ссыкотнее, чем мне…
А бабки-повитухи внезапно перешли в наступление. Создали окружение, взяли девок в кольцо, с помощью Макарии навели относительный порядок в заквохтавшей толпе, и одна из старух ткнула пальцем в княжну Саратову:
— Ты! Поди-ка сюда.
Девушка побледнела, выпрямилась и стала похожа на Зою Космодемьянскую на допросе. Но пасаран, чо! Смерть фашистам… Я затаила дыхание, чтобы не пропустить ни одного кадра из интересного фильма, но старуха утащила княжну чуть дальше, где клубился густой пар. Блин, ну почему? Ничего не видно! Даже не подготовиться психологически… Я обернулась на Прошку, та повела плечами, мол, не спрашивай, я ничего не знаю. Тоже мне, помощница! Если бы не Кусь, я бы совсем пала духом. Но дрекавка не дала мне расстроиться. Урча всё громче, она принялась массировать голову — натурально массировать — и почёсывать коготками. Поэтому, когда вторая старуха ткнула пальцем мне в грудь и велела пройти в гущу пара, я только улыбнулась и двинулась за ней. Не такая прямая и оскорблённая в собственном достоинстве, как княжна, но уверенная и спокойная.
В пару было душно. Но это можно было перетерпеть, особенно тем девушкам, которые регулярно делают чистку кожи лица. Вот там адский ад на земле, а это так — тёплое лето на пляже Москвы-реки…
«Я девственница, невинная девушка, которая никогда не знала мужчины, не целовалась, не обнималась, не любила, а только вышивала, шила, молилась и даже до ветру выходила только в сопровождении служанки». Я повторяла это, как мантру, пока бабка, подшёптывая что-то себе под нос, ходила вокруг меня и трогала мои волосы, плечи, бёдра. И каждый раз, когда я чувствовала ледяные пальцы (в бане?!) на коже, вздрагивала, невольно передёргиваясь. Повитуха провела рукой по животу, качая головой, жмякнула обе груди, чему я не удивилась, но получила моральный шок, потом снова опустила руку и шлёпнула меня по внутренней стороне бедра. Жест вышел совершенно однозначный — раздвинь, мол, ноги, девка. С глубоким вдохом я повиновалась, впустив палец в лоно… Он ввинтился, замер, словно наткнувшись на невидимую преграду, и покинул моё тело.
«Я не тронутая, я невинная, я девственница. Я девственница, девственница…»
— Чиста, — буркнула старуха и оттолкнула меня.
На негнущихся ногах, всё ещё не веря своей удаче, я вернулась к Прошке и Фенечке, едва нашла их в белёсом тумане пара и ответила на безмолвный вопрос в их глазах:
— Всё прошло отлично. Нам уже можно идти?
Прошка с трудом удержалась от победного клича и, чтобы выпустить наружу свои чувства, крепко стиснула в объятиях Фенечку, но та возмущённо вырвалась, показывая на пальцах какие-то непонятные, но явно обидные жесты. Прошка не обиделась, а радостно предложила:
— Пойдём в парилку, боярышня моя! Попарю твои косточки, здоровее будешь!
— Нет-нет, — отмахнулась я, ощутив слабость в ногах и руках. — Хочу вернуться в горницу. Спать хочу.
— Ну, как знаешь!
В другой раз девчонка обязательно бы обиделась и дулась бы не меня, но сегодня она была слишком счастлива для обидок. Я понимала её прекрасно. Если бы на кону стояла честь и жизнь моей семьи, я бы тоже болела душой за результат процедуры. Другое дело, что меня практически изнасиловали пальцем… При мысли об этом я снова почувствовала озноб, заторопилась собрать волосы, накинуть рубаху, спрятав Куся на груди, и вон из бани. Вон, вон, скорее в постель…
Но даже в горнице мои муки не закончились. Наевшийся до отвала рыбных пирожков Кусь вылизал длинным язычком влажную от бани шерстку и, свернувшись калачиком на соболях, уснул с писклявым храпом совершенно счастливого существа. А неумолимая Прошка потащила меня сложить руки перед иконой.
— Зачем?! Я не верю в бога, не умею молиться и даже учиться не хочу! — запротестовала я.
— Ты не хочешь и не веришь, а вот Богдана молится с истовым наслаждением! — наставительно возразила девчонка. — Или лучше, если все поймут, что ты — не она?
— Зануда, — пробормотала я, склонив голову и соединив ладони перед грудью. Прошка права. Надо выдерживать легенду. Я должна стать набожной скромной боярышней, хотя бы на людях.
— Молитвы ты не знаешь, поэтому просто шевели губами, — велела мне моя наставница. — А крестись, когда я крещусь. Знаешь ведь, как?
Знаю. Видела. По телевизору. Неуверенно перекрестилась, как утром в церкви, но Прошка нахмурилась:
— Куда больший-то тянешь? Два перста надобно, откель третий взялся? Христос-Бог и Христос-человек, а третий на что?
В мозгу что-то заворочалось, сонная и очень древняя мысль вылезла из-под тёмной массы насущных и вякнула: «Раскол, Никон, старообрядцы, двоеперстие». И снова вернулась досыпать. Да уж… Не думала, что самолично побываю в той эпохе, где ещё крестятся двумя пальцами. А утром крестилась просто машинально, обезьянничая за другими…
Когда урок богословия окончился, я потащилась составить компанию Кусю. Мои девчонки резво разложили постель, накрыли меня шубой и неожиданно легли по обе стороны. Я опешила сначала, потом спросила:
— Какого буя? У вас что, своих кроватей нет?
Фенечка глянула на Прошку, а та удивлённо приподняла голову с подушки:
— Так ить, боярышня, я всегда с тобой спала! Ох ты ж… Забыла опять.
Она махнула рукой:
— Холодно ночами-то… Печка прогорит, и смёрзнешься! А мы согреем, мы тёпленькие! А хош, пяточки тебе почешу, как раньше?
Я только тяжко вздохнула. О Летающий Макаронный Монстр, дай мне сил и терпения выжить в этом мире…
— Отодвиньтесь от меня, — велела я девчонкам. — Терпеть не могу спать в тесноте. И пятки мои чесать не надо. И массаж делать тоже. Всё, споки!
Прошка наморщила лоб, вероятно, ничего не поняла и решила, что ей этого понимать и не надо. Правда, тоже вздохнула глубоко. Не хватает ей её дорогой капризной Богданушки…
Спала я плохо и постоянно просыпалась. Каждый раз с надеждой открывала глаза, видела в неясном свете месяца потолочные балки и разочарованно засыпала. Не дома. Не сон. Всё взаправду. Завтра первое испытание… Когда небо начало медленно светлеть, я решила сходить прогуляться до туалета. Всё равно не уснуть уже.
Прошка похрапывала, заложив руку за голову, а Фенечка сопела тихонько, как мышка, свернувшись в калачик. Осторожно поднявшись, чтобы не разбудить девчонок, я натянула на мелкую сползшее покрывало, подбитое мехом, и сунула босые ноги в валенки. Шуба моя лежала на сундуке, а поверх шубы развалился Кусь, наблюдая за мной круглыми немигающими глазами.
— Пошли, дружбан, прогуляемся? — предложила я зверёнышу шёпотом. Дрекавка вскочила, вскарабкалась мне на плечо, как цирковая обезьянка, и спряталась под шубой, которую я просто накинула, не завязывая, на тонкую вышитую рубаху.
Вместе с Кусем мы окунулись из тёплой горницы в пронзительный холод сеней. Поёжившись, я смело потопала вперёд, решив, что отхожее место тут должно быть во дворе, где-то на задах амбара. Чуток поплутав в лабиринте лестниц, клетей и нежилых комнат, мы всё же сумели выбраться на свободу.
Снаружи… О, это нельзя было описать словами, это надо было видеть. Месяц, клонившийся набок, будто отстоявший ночную смену и теперь сонно позёвывавший, лениво освещал снежное покрывало, наброшенное на Белокаменную. Оно загадочно мерцало, он не было белым, как днём. Застывшее озеро с тёмной голубой водой. А над озером — небо. Такое высокое, такое глубокое, что посмотри в него чуть подольше, и затянет туда с головой, полетишь, раскинув руки, и уже никогда не вернёшься. До головокружения…
Я ступила на тропинку, вытоптанную в снегу и уже чуть припорошенную за ночь, так что следы валенок стали нечёткими, мягкими, рассеянными, и пошла наугад, любуясь на первозданную красоту зимнего утра перед самым рассветом. Сейчас месяц совсем ляжет, качая рогами, а с другой стороны робко выглянет сонное холодное солнце, потянется лучами, выползая из-под одеяла горизонта, и зевнёт первой отброшенной тенью от церковной колокольни…
Кусь выбрался из-под шубы, его клювик раскрылся, подёргиваясь, будто сово-котёнок принюхивался к запахам, а потом малыш шустро спрыгнул прямо в мягкий снег, утонул в нём и, высоко подскакивая, бросился куда-то в сторону от тропинки. Я ахнула, хотела было позвать зверька, но осеклась. Кусь очень умный, он привязан ко мне, но это всё-таки дикое животное. И, судя по его поведению, вполне себе уже самостоятельное. Проводив взглядом острый длинный хвостик, я со вздохом отправилась дальше на поиски туалета типа «большая яма с домиком вокруг».
Но вместо отхожего места я попала на место с чудесным видом. Кто бы мог подумать, что эта тропинка приведёт меня за городскую стену? А ней оказалась тяжёлая деревянная дверь, обитая железными полосами, и эта дверь была приоткрыта. Куда завело меня любопытство? Правильный ответ, садись, пять. На берег реки с теми самыми мостками, на которых снова махал мечом тот самый голый парень…
О, как он был хорош в беспричинной ярости слепой битвы с невидимым врагом! Теперь я стояла достаточно близко, чтобы разглядеть каждый мускул, каждую напряжённую жилку на шее и руках, каждый тёмный волосок на… На ногах! А не на том, о чём все сразу подумали. Парень держался ко мне задом, поэтому и не заметил сразу. Зато я вволю налюбовалась на подтянутые ягодицы с характерными ямками у бёдер, на ровную талию, рельефные мышцы спины с длинной впадиной вдоль позвоночника… Зрелище пронимало до дрожи, до тянущей боли внизу живота, до возбуждения от самой возможности прикоснуться к этому гладкому телу, погладить, приручить, захватить и не отпускать, пока оно не удовлетворит самую низменную и самую естественную страсть, кипящую внутри…
Замечтавшись, я пропустила его взгляд, пропустила момент, когда парень пошёл ко мне, тяжело дыша и загребая снег жилистыми ногами. Каюсь, засмотрелась на райские кущи, плавно выраставшие из тёмной щетинки живота… И на толстенькую сосиску… Ах, как я люблю сосиски! Особенно такие…
— Ты кто такая, и что делаешь здесь до восхода солнца?
Даже голос у него оказался приятным: с хрипотцой, баритон, очень подходящий к тёмным коротким волосам и трёхнедельной бородке. Всё во мне завибрировало, я облизала вмиг пересохшие губы, перевела взгляд на его лицо и ответила:
— Я это… туалет ищу.
Он буркнул, пожав плечами:
— Можешь облегчиться здесь, я не против.
Ха! Нифига себе заявленьица! Это тут что, так принято? Походу, он меня просто троллит…
— Нет, спасибо, лучше ещё поищу! — я постаралась вложить в тон ответа как можно больше язвительности, но парня это не проняло. Он прислонил меч к мосткам и, перебирая ткань рубахи, которая висела там же, в поисках подола, сказал хмуро:
— Ты так и не сказала, кто ты и откуда.
«Я Гудвин, великий и ужасный!»
— Да вот тут… На смотрины приехала, — неопределённо ответила, прикусив губу. Его движения завораживали. Такой мужской жест — поднять собранную в гармошку рубашку, нырнуть в ворот головой, повести плечами, чтобы ткань скользнула вдоль тела…
— Служанка, что ль?
Он пристально оглядел мои валенки, шубу, непокрытую голову. Прищурился. Усмехнулся. А я улыбнулась в ответ. А потом испугалась, что моя улыбка вышла слишком плотоядной. Ну, а что я могу с собой поделать, если он весь такой вкусный?! Ох, облизала бы… съела бы…
— И как тебя кличут?
Богдана? Евдокия? Или назваться Параскевой? Дилеммочка…
— Яна… то есть, Марьяна, — на ходу поправилась я, следя за руками парня. Размашисто подпоясался, стянув концы кожаного ремня на боку, ловким движением вбил меч в ножны, висевшие сбоку на подвязках…
— А меня зови Стояном.
Глянул мне в глаза, и сердце обмерло, а потом застучало нерешительно, словно боялось не справиться. Красивое имя. Стоян и Яна… Аж перекликается! Решительно отметя мысль о медовом месяце и об именах, которые мы дадим нашим детям, я спросила в свою очередь:
— А ты кто?
— Я-то?
Он накинул на плечи широкий тяжёлый тулуп и глянул в последний раз на замёрзшую реку, потом продолжил:
— Послушник в местном монастыре.
— Какая беспечная расточительность, — пробормотала я. Нет, ну серьёзно! Этот паренёк — монах? Нет, мир несправедлив! В монахи должны идти задротики и толстяки, а не такие вот красавчики с правильными чертами лица, с охренительными мускулами и… сосиской! Ну, ёлки-и-и… Почему же так не везёт и как с этим бороться…
— Чего?
Он подозрительно глянул на меня, смерил взглядом с ног до головы, а я поспешила мило улыбнуться:
— Ничего. Тебе не холодно?
— Я привык, — коротко бросил Стоян и кивнул: — Пойдём, нечего тебе тут делать одной.
В принципе, я была с ним согласна. Но только в принципе. Ведь сейчас я не одна! Я в отличной компании, и пофиг, что он монах. Мы могли бы поболтать немного, и вообще, жаль, что он оделся…
Янка, уймись, зараза! Нимфоманка, блин! О состязаниях надо думать, а не о… сосиске первого встречного! У меня княжич в приоритетах, а не этот… очень привлекательный парень с будущим евнуха! Глубоко вздохнула раз-другой, стиснув края шубки на груди, стиснув грудь… до боли в сосках… и пошла за Стояном к городской стене.
На улице всё ещё никого не было. Пусто, сумрачно, луна почти зашла, солнце ещё не поднялось. По тропинке мы дошли до того места, где Кусь сбежал от меня, и Стоян махнул рукой:
— Вон там отхожее место, смотри не заблудись.
— Спасибо, — смутилась я. Он повернулся ко мне, оказавшись почти вплотную лицом к лицу на узкой тропинке, и, не успела я подумать о чём-нибудь пошлом, взял пальцами за подбородок, приподнял, заставив смотреть в глаза. Святые макарошки, какие у него глаза!
— Береги себя, Яна.
Тёплая влага на моих губах — поцелуй? Это было или приснилось? Он правда поцеловал меня коротко и быстро, прежде чем уйти, не оглядываясь, к церкви?
А я ещё постояла немного, глядя ему вслед. Жизнь — БДСМ, а я забыла стоп-слово.