Глава 11: Долг за боль

– Нужно обработать раны… – сказала Ливия.

– И без тебя знаю, – процедила я и дернулась, с неожиданной силой вырываясь из ее рук.

Я не смотрела на нее. Я вообще ни на кого не смотрела. Не оборачиваясь, шагнула к двери, с трудом открыла ее и вышла в коридор.

Даже не пытаясь закрыть за собой дверь, направилась в Крыло Лекарей, прижимая ладони к груди. Каждый шаг отдавался в пальцах горячей волной боли. На лестнице я остановилась, уткнулась плечом в каменную стену и наконец задышала – рвано, часто. Слезы потекли сами. Я прикусила губу, пытаясь не разрыдаться в голос.

Перед тем как войти в лечебню, я вытерла лицо рукавом: в Обители не любили слез – их считали признаком духовной слабости.

Дежурная сестра подняла на меня глаза, вздохнула и молча указала на табурет. Она повидала сотни таких ладоней – розга была в Ильваре самым распространенным инструментом воспитания.

– Держи ровно, – буднично произнесла она.

Я положила ладони на край стола и уставилась в окно, на тяжелые серые облака.

Сестра промыла кожу теплой водой с травами. От прикосновения влажной ткани боль вспыхнула ярче, но я сидела неподвижно. Затем она нанесла густую желтоватую мазь, обернула ладони тонкими полосами ткани, оставив кончики пальцев открытыми, и закрепила повязки узкими узлами у запястий. Белое полотно быстро пропиталось мазью, смешанной с кровью.

– Иди, Мирена. И постарайся сегодня не мочить повязки.

– Можно я немного здесь посижу? – спросила я, не поднимая глаз.

Она молча указала на ряд пустых коек в глубине зала. Я дошла до ближайшей и рухнула на жесткий матрас, даже не сняв обувь.

Я закрыла глаза, позволив боли в ладонях заполнить все сознание. Это было даже удобно: за физической болью так легко прятать другую – ту, что не имела ни формы, ни названия, но разрывала меня изнутри с того самого момента, как исчез профессор Уолл.

Но уйти в мысли о Гэвине мне не позволили знакомые шаги. Я открыла глаза и села на кровати.

Магистр Дорн остановился рядом. Его взгляд скользнул по повязкам и только потом поднялся к моему лицу.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он, усаживаясь в кресло напротив. – Ты выглядишь бледнее обычного.

– Справлюсь, магистр, – ответила я, стараясь держать голос ровным. – Не в первый раз…

– Где твой сонник, Мирена?

На миг у меня перехватило дыхание.

Сонник. Он остался в келье. На столе. Рядом с человеком, который не должен был существовать в стенах Обители.

Я почувствовала, как лицо едва заметно каменеет, и тут же опустила взгляд на повязки, будто боль в ладонях требовала всего моего внимания.

– Оставила в келье, магистр, – ответила я как можно ровнее.

– В нем появились новые записи, помимо сводок погоды? – спросил он с мягкой, едва заметной улыбкой.

– Нет. Ничего.

– Не тревожило ли тебя что-нибудь во снах в последнее время?

– Нет.

– Я слышал, что на одной из последних лекций по истории политических учений ты задержалась в аудитории. О чем вы говорили с профессором Уоллом?

Он смотрел прямо мне в глаза, и я поняла: это уже не забота. Неужели он догадывается, что исчезновение профессора Уолла как-то связано со мной? С моим даром?

– Профессор был недоволен объемом моего доклада. Просил приложить больше усилий в учебе, – ответила я.

Дорн кивнул, но его взгляд стал еще холоднее.

– Было ли в его словах что-то странное? Что-нибудь, что могло тебя насторожить?

– Сейчас меня настораживают только ваши слова, магистр, – тихо ответила я и подняла на него глаза. – С профессором что-то случилось? Что-то серьезное?

Дорн на секунду замер.

– Надеюсь, ничего серьезного, и он скоро… поправится, – сказал он.

Я кивнула и опустила взгляд на повязки. Осторожно пошевелила пальцами. Каждое движение отзывалось резкой болью, кожа под бинтами натягивалась и горела.

– За что наказали? – спросил Дорн.

– За булки, – выдавила я. – Наставница Кенна нашла их в моей тумбочке. Целую гору… еще и с плесенью.

Дорн покачал головой, но его цепкий взгляд ни на секунду не отрывался от моего лица.

– Целую гору? – переспросил он. – Ты всегда была прилежной ученицей, Мирена. Зачем тебе столько еды? Неужели в трапезной тебя так плохо кормят?

– Нет. Кормят хорошо.

– Тогда в чем проблема, Мирена?

Я на секунду закрыла глаза, будто собираясь с мыслями.

– Я… испугалась, – тихо начала я. – Что вы снова закроете меня в подвальных кельях. И перестанете кормить, пока я не начну… делать то, что вам нужно. Голод ведь тоже стимул. Вот я и… набрала булок. Спрятала их везде, где только могла. Думала: если вдруг вы решите… у меня будет хоть что-то.

Голос дрогнул, и я не стала его выравнивать.

– Наставница Алеста и наставница Кенна все нашли, – добавила я. – И назначили наказание: «тридцать шесть ударов».

Я почувствовала, как к глазам снова подступают слезы. Закрыла лицо забинтованными руками и всхлипнула. В этот момент я вряд ли походила на хитрую заговорщицу, которую он искал – скорее на сломленную, напуганную девочку.

Магистр шумно выдохнул, затем пересел на край моей постели и осторожно, почти мягко притянул меня к себе. Его рука легла мне на плечо, и он начал медленно похлопывать, будто успокаивал ребенка.

– Ну все, все… – негромко сказал он. – Тише. Никто не собирается морить тебя голодом.

Я уткнулась лбом ему в грудь, стараясь дышать ровнее, но слезы продолжали идти.

– Отдохни сегодня, – сказал он, когда я немного успокоилась.

Я кивнула, не поднимая глаз.

Он устало поднялся и, бросив взгляд на мои ладони, вышел.

Я осталась сидеть. Несколько секунд просто смотрела на дверь, затем вытерла лицо тыльной стороной запястья. Слезы закончились так же внезапно, как начались. В груди стало пусто и ровно.

Кажется, поверил.

Я подождала еще немного, затем поблагодарила дежурную сестру и покинула лечебню.

Возвращаться в келью я не стала. Вместо этого направилась туда, где еще оставался шанс найти хоть какие-то ответы.

В библиотеке было непривычно тихо даже для воскресного дня. Я намеренно прошла мимо стеллажей с военной историей и углубилась в отдел гражданской истории и архитектуры. Взяла нужные книги, заняла дальний стол у окна, разложила перед собой карту и прижала ее краями томов, чтобы не сворачивалась.

Юго-западный край нашего королевства Морвен упирался на картах в серое пятно без названия. Ни границ, ни дорог, ни городов – лишь выцветшая пустота, будто кто-то стер слой чернил и не стал рисовать заново. Из-за постоянных стихийных бедствий эта земля считалась абсолютно мертвой: там не было ни пригодной для земледелия почвы, ни растительности, ни даже диких животных.

В Обители не любили говорить о Серой территории и о тех, кто там обитает. Официальные хроники тоже обходили тему неназванных стороной. Но любой воспитанник со здоровой долей логики справедливо задался бы вопросом: если эта территория безжизненна, то как там выживают чужаки?

И сейчас, вспоминая тяжелую хватку чужака, его широкие плечи и физическую силу, я отчетливо понимала – на голодающего выходца из мертвых земель он совершенно не походил.

Это противоречие не давало мне покоя. Мне хотелось выяснить о чужаке хоть что-нибудь. Но, как бы сказал профессор Уолл, если хочешь узнать о враге, которого боятся признать, ищи сведения о стенах, возведенных для защиты от него.

Я подтянула к себе тяжелый том в кожаном переплете: «Градостроительство и становление Световой сети Морвена» – и открыла первую страницу. Зажала лист между пальцами и медленно перевернула. Взгляд зацепился за гравюру с изображением первых башен. Их начали возводить еще триста лет назад. В тексте их называли резонансными башнями, и строили их лучшие алхимики и геометры того времени «для защиты рубежей от стихийных бедствий».

На развороте была подробная схема башни в разрезе. Она напоминала не столько здание, сколько гигантский музыкальный инструмент, врезанный в камень. В самом низу располагались печи, где сжигалось сигнальное масло. В описании говорилось, что оно дает «стабильный жар и ритмичное давление». Это было топливо, разогревающее центральный резонансный стержень – массивный металлический сердечник, проходящий через все здание. Выше находились залы с системой труб и пустот. На вершине башни – огромная открытая площадка с центральным узлом, вокруг которого были расставлены стеклянные сферы.

Когда масло разогревало сердцевину, смесь в сферах начинала светиться бледным молочным светом.

Отсюда и родилось современное название.

Но в учебнике пояснялось: свет – лишь побочный эффект. Главное происходило глубже. В сердцевине башни поднимался резонанс – ровное колебание, которое уходило вверх через металлические дуги и стеклянные сферы, рассеиваясь в верхних слоях воздуха.

При достаточном количестве башен эти колебания накладывались друг на друга, образовывая устойчивый фон. И то, что мы воспринимали как мягкое, уютное сияние, неназванные ощущали как бесконечный, сводящий с ума шум.

За столетия количество башен выросло многократно. Сначала они стояли только на южной границе, затем – в крупных городах, а теперь почти в каждом городе, на центральной площади. Каждая такая башня символизировала победу Морвена: чем плотнее становилась сеть, тем реже случались набеги неназванных.

Это даже странно: я не помню лиц родителей, но отчетливо помню башню в центре Рудра. По вечерам ее бледное сияние ложилось на крыши, на лица торговцев, на мокрую брусчатку.

Я невольно улыбнулась. Все это я и так знала. Меня интересовало другое. Но сколько бы я ни перелистывала пожелтевшие страницы, о самих чужаках я почти ничего не находила. В учебниках они оставались безликой стихией, которую удалось сдержать с помощью инженерной мысли. Ни описания внешности. Ни устройства общества. Ни имен предводителей – ничего, что могло бы сделать их… живыми. Световая сеть вытеснила неназванных за пределы видимости башен. А официальная история Морвена сделала остальное: стерла саму суть их существования из летописей.

Будто их никогда и не было.

Я вернулась в келью, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая каменные стены Обители в цвет запекшейся крови. Ливии в комнате не было – я надеялась, после утренней сцены моего наказания она ищет утешения в молитвах, а не лежит где-нибудь в темном углу с перерезанным горлом.

Чужак сидел у окна, откинувшись на спинку стула. Под его рукой на столе лежал мой раскрытый сонник. Мысль о том, что этот человек теперь знает о каждом моем перемещении, обожгла меня изнутри.

– Вам бы не помешало прятаться, – бросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – А не сидеть посреди комнаты, как хозяин. Если наставницы вернутся…

– Я слышу каждого, кто приближается, – коротко ответил он, даже не повернув головы.

Я подошла ближе и осторожно протянула руку.

– Верните мне мою вещь… пожалуйста.

Он закрыл книгу и протянул мне сонник, но не сразу выпустил его, заставив меня замереть напротив.

– Там не хватало описания последнего перемещения, – заметил он, пристально глядя мне в глаза.

– Я не собираюсь заносить в свой сонник появление полуобнаженного мужчины в моей келье, – отчеканила я, наконец вырвав у него тетрадь.

Он коротко усмехнулся, и в его взгляде мелькнула опасная искра.

– Странно. Поцелуй той парочки в каминном зале ты описала во всех подробностях. Даже указала, где именно лежали его руки.

Щеки вспыхнули. Он сделал короткую паузу и добавил:

– Поэтому я решил тебе помочь. И сам дописал нашу встречу.

– Что ты наделал?! – выдохнула я, чувствуя, как внутри все обрывается.

Когда Дорн это увидит, мне конец. Подвалы Обители уже не будут угрозой. Они станут моим расписанием.

Я судорожно вцепилась в переплет, пытаясь раскрыть тетрадь на нужной странице. Но забинтованные пальцы горели и не слушались. Бумага мялась под дрожащими руками, строки расплывались перед глазами.

– Зачем ты это сделал?! – всхлипнула я, окончательно теряя самообладание.

Он оказался рядом так внезапно, будто не сделал ни шага. Его дыхание коснулось моего уха.

– Шутка, – тихо произнес он.

Этот тон стал последней каплей. Весь ужас прошедшего дня, пульсирующая боль в руках, унижение перед наставницами и ледяной страх перед Дорном – все это прорвалось наружу одним криком.

– Шутка?! Тебе весело?! – я резко развернулась к нему, захлебываясь слезами. – Ты хоть понимаешь, что я сегодня пережила?!

Мне хотелось швырнуть в него сонник, ударить, выгнать вон, но я быстро напомнила себе, кто передо мной. Одно дело сорваться на Ливию, и совсем другое – на неназванного. Поэтому я лишь подняла перед его лицом свои забинтованные ладони, показывая багровые пятна крови, проступающие сквозь повязки.

– Это все из-за тебя. Из-за того, что я прячу тебя, как последняя преступница.

Его взгляд скользнул по моим рукам, затем вернулся к лицу.

– Не лги себе, Сновидица. Из-за меня ты получила только шесть лишних ударов. Во всем остальном я не виноват.

Это было так жестоко и так правдиво, что я потеряла дар речи. Затем медленно опустила руки.

– Мне и шести много, – пробормотала я.

Через секунду я подняла на него взгляд.

– Я получила за тебя шесть ударов. Значит, ты ответишь на шесть моих вопросов. И ответишь честно. Без своих «шуток» и уклонений. Тогда мы будем квиты.

На мгновение в его глазах мелькнуло что-то острое – почти удивление. Затем уголок губ едва заметно дернулся.

– Шесть вопросов? – тихо переспросил он. – Пытаешься обменять свою боль на мои тайны?

Он выпрямился и шагнул ко мне. Подошел так близко, что я оказалась зажата между краем кровати и его телом – и не сразу заметила, что смотрю не в глаза, не на лицо, а ниже. Мышцы груди и плеч были напряжены. Рельеф проступал резко, без мягкости, каждая линия читалась отчетливо, будто вырезанная. Кожа бронзовая, с теплым оттенком; на этом фоне тени под ключицами и вдоль ребер казались еще глубже. По левому боку тянулся длинный неровный шрам. Справа, чуть выше сердца, был еще один, короче, почти аккуратный, но от этого не менее заметный.

Я моргнула и резко отвела взгляд. Слишком поздно – по едва заметному движению его губ я поняла, что он все увидел.

– Я отвечу. На один вопрос. Но этот ответ будет стоить всех шести ударов.

Я недовольно нахмурилась, но спорить не стала.

– И ты скажешь правду?

– Даю слово. Так что выбирай с умом, Сновидица.

Я могла спросить, кто он такой, откуда пришел и почему его народ гасит башни. Но все эти вопросы рассыпались перед одним – тем, что преследовал меня с той самой секунды, как мы с Гэвином оказались в холле поместья Уоллов.

– Что стало с семьей профессора Уолла?

Его губы растянулись в короткой, почти ленивой усмешке.

– Они живы.

И, когда я уже успела вдохнуть с облегчением, добавил:

– Во всяком случае, были два дня назад.