Глава 35: Бесконечно правильные мысли

Я осторожно положила ладони ему на грудь и медленно отстранилась. Чужак отпустил меня сразу – его руки соскользнули с моей талии и затылка, возвращая мне свободу. Я сделала шаг назад, упрямо глядя куда-то в район его плеча, лишь бы не встречаться с ним взглядом. Сознание тут же услужливо напомнило о прошлом задании, и я решила не задавать лишних вопросов.

– Мне нужен снимок человека или места, чтобы открыть переход.

– У меня нет ни того, ни другого, – спокойно ответил чужак.

Я сразу подняла глаза. Несколько мгновений просто смотрела на него, пытаясь понять, шутит он или говорит серьезно.

Чужак чуть склонил голову, и в уголке его рта появилась уже знакомая мне довольная усмешка.

– У меня есть только это.

Он опустил руку в карман темных штанов и выудил что-то маленькое. Металл коротко блеснул в свете камина, прежде чем он протянул предмет мне.

Я машинально подставила ладонь.

Монета легла в нее холодным тяжелым кружком. Я нахмурилась и поднесла ее ближе к огню. На одной стороне был выбит странный барельеф: мужчина и женщина, застывшие в поцелуе. Его ладонь касалась ее шеи, другая рука лежала у нее на спине; лицо женщины было запрокинуто вверх, волосы спадали на плечи, а линии платья повторяли изгибы тела. Чеканка была настолько тонкой, что в неярком свете камина казалось, будто их губы вот-вот дрогнут. На другой стороне монета была разделена крестом на четыре сектора. В каждом стоял свой символ – незнакомый, резкий, больше похожий на клеймо, чем на букву.

– Что это?

– Монета.

Я коротко хмыкнула.

– Странные у вас монеты.

Его брови едва заметно сошлись.

– Что именно тебе кажется странным?

– Обычно на монетах вырезают лицо правителя.

Он усмехнулся – с тем раздражающим спокойствием, от которого мне сразу захотелось возразить.

– Ваши правители вырезают на металле собственные лица только потому, что боятся исчезнуть.

На моих губах сама собой появилась снисходительная улыбка.

– Это называется память.

– Нет, Сновидица. Это называется страх смерти. Они боятся, что через пару поколений никто уже не вспомнит их имени. Поэтому лепят собственные лица на каждый кусок металла, до которого могут дотянуться. Жалкая попытка убедить мир, что они были важны.

Он взял монету и медленно перевернул ее, открывая сторону, где мужчина и женщина сливались в поцелуе, а затем снова положил мне на ладонь.

Я проследила за движением его пальцев и почувствовала, как щеки предательски вспыхивают. Смотреть на чеканку вдруг стало неловко. Особенно после того, как всего несколько минут назад эти же руки держали меня, пока я стояла, уткнувшись лицом ему в грудь.

Он, конечно же, это заметил. Уголок его рта дрогнул в кривой улыбке.

Раздражение мгновенно вытеснило смущение. Я сжала монету в ладони.

– Ни один нормальный человек не станет чеканить такое на монетах, – отрезала я. – Это нельзя выставлять напоказ. И уж тем более вкладывать в руки каждому встречному. Есть вещи, которые должны оставаться только между двумя людьми. А это…

Я подняла монету перед его глазами.

– Это недостойно.

Я сама слышала, как резко звучал мой голос, но остановиться уже не могла.

В Обители о подобном даже не говорили вслух. Наставницы могли часами читать лекции о долге, браке и продолжении рода, но никогда – о близости. Все телесное там прятали под слоями ткани, правил и благочестия.

А у них это… просто носили в карманах.

Чужак смотрел на меня с чуть приподнятой бровью. Казалось, мое возмущение его даже забавляет.

– Недостойно? – переспросил он и медленно отошел к камину.

Теперь между нами было несколько шагов. Я почти не видела его лица – только темный силуэт спины, широкие плечи и золотой контур пламени по краям. Голос его понизился, стал тише.

– Разве недостойно смотреть в глаза женщине и думать о том, как она будет таять в твоих руках? Перебирать пальцами ее волосы, чувствовать под ладонью изгиб ее шеи, притягивать ближе, пока между вами не останется даже воздуха?

Он смотрел в огонь и говорил о близости спокойно, почти нежно. Словно делился мыслями, с которыми прожил всю жизнь и никогда не видел причин их прятать или стыдиться.

– Разве недостойно чувствовать тепло ее тела и понимать, что уже не можешь заставить себя отпустить ее? Целовать медленно, растягивая каждое мгновение, пока у нее не начнет сбиваться дыхание. Разве недостойно чувствовать, как она сама тянется навстречу, потому что ей уже мало одного поцелуя? Как вместо осторожности в ней остается только желание. Слышать, как ее дыхание срывается на стоны, которые становятся все чаще, все откровеннее. А потом как она шепчет тебе в губы то, чего никогда не сказала бы при свете дня.

Я не должна была смотреть на него. Но взгляд упрямо возвращался к обнаженной спине, к широким плечам, к тому, как мышцы едва заметно двигались при каждом вдохе. Ниже спина сужалась к пояснице, и взгляд невольно задержался там, где начиналась темная ткань штанов.

Я не должна была слушать его так внимательно. Но слушала. Он говорил о том, что всегда существовало где-то за гранью моей жизни, за пределами правил. Говорил так, будто в этом не было ничего грязного или постыдного.

Я не должна была представлять то, о чем он говорил. Но мысли уже жили своей жизнью, упрямо рисуя перед глазами опасные картины. Чужие руки на коже. Тело, прижавшееся в темноте. Поцелуи, от которых сбивается дыхание. От этих образов внутри медленно разливалось пугающее тепло, от которого сердце начинало биться быстрее.

Он медленно повернул голову ко мне, и отблеск огня коротко скользнул по резкой линии скулы.

– Разве это недостойно, Мирена?

После его вопроса комната на несколько мгновений погрузилась в тишину; только дрова негромко потрескивали в камине. И в этой тишине мне вдруг стало мучительно трудно вспомнить, с чего вообще начался разговор. С монеты. И моего возмущения. С попытки доказать ему, что подобное должно вызывать стыд, – услужливо напомнило сознание.

– Достойно, – ответила я, – но только если все это остается между двумя людьми, а не выставляется напоказ.

Потому что именно в этом, как мне казалось, и была ценность подобных вещей. В коротком, почти хрупком мгновении, когда два человека подпускают друг друга так близко, как не подпускают больше никого.

Я подняла монету, показывая ему чеканку.

– А это – недостойно.

Несколько секунд он молча смотрел на монету в моей руке, словно никак не мог понять, почему после его слов я все еще вижу проблему в обычном куске металла.

– Ты подменяешь понятия, Мирена.

Голос прозвучал спокойно, но прежняя мягкость исчезла из него полностью. Он повернулся ко мне, и пламя в камине дернулось, золотом скользнув по обнаженной груди, по темным шрамам, по напряженным мышцам живота. Еще мгновение назад он говорил о дыхании, тепле тел и поцелуях так тихо, почти задумчиво, что я успела забыть, с кем именно нахожусь в одной комнате. Но сейчас передо мной снова стоял чужак – опасный, хищный, слишком уверенный в себе.

– Давай я расскажу, что значит недостойно… – произнес он с ленивой усмешкой. – Недостойно воспитаннице закрытой Обители по ночам оказываться в чужих спальнях. Недостойно стоять рядом с полураздетым мужчиной, прятать чувства к собственному профессору и при этом принимать внимание какого-то Хранителя. Недостойно заключать сделки с врагом и своими руками открывать ему путь в сердце королевства, а потом делать вид, будто тебя смущает чеканка на монете.

Я стиснула монету так сильно, что металл больно врезался в ладонь.

Разумеется, он заметил и это.

– Я мог бы продолжить список, но мы теряем время, – сказал он, остановившись так близко, что мне пришлось поднять голову. – Снимай обувь и открывай портал.