Глава 38: Раздел первый, статья двенадцатая

Первой на поднос отправилась глубокая тарелка густой овсяной каши, щедро сдобренной топленым маслом и политой тягучим медом. Следом я, почти не глядя, взяла три толстых ломтя свежего ржаного хлеба – еще горячего, с хрустящей поджаристой корочкой. В голове мелькнула мысль, что я съем их просто так, без всего. Взгляд упал на общую тарелку с кусочками солоноватого сыра, и я подцепила сразу два. Следом я добавила вареные яйца, пирожок с творогом, четвертинки яблока и большую кружку горячего чая.

После нескольких дней лихорадки и ночи в жилище чужака – домом это место язык не поворачивался назвать – я была голодна так, будто действительно могла в одиночку съесть целого кабана.

Я устроилась в самом дальнем углу трапезной, взяла ложку и принялась есть. Каша оказалась горячей, сладкой от меда и жирной от масла. Хлеб приятно хрустел под зубами, а горячий крепкий чай после солоноватого сыра казался особенно вкусным.

Я ела медленно, с почти болезненным удовольствием, чувствуя, как вместе с едой в тело понемногу возвращаются тепло и силы. Когда голод перестал скручивать желудок тупой болью, а внутреннее напряжение немного отпустило, я наконец подняла взгляд.

За длинными столами стоял привычный утренний шум: звон посуды, голоса, чей-то смех. Кто-то просил передать хлеб, кто-то спорил прямо во время еды, размахивая ложкой, две младшие воспитанницы у дальнего окна тихо хихикали над чем-то своим. Кто-то уже вскочил из-за стола и доедал на ходу, торопясь к занятиям. Воспитанники Обители всегда ели вместе, толкались локтями, делились новостями.

А в жилище чужака все было иначе.

Место для еды, спрятанное от посторонних глаз, и в то же время открытая постель, книги прямо в камне, отсутствие дверей и спокойные разговоры о близости – все это казалось странным, почти постыдным, противоречащим всему, чему нас учили в Обители.

Но хуже всего было другое.

Я до сих пор не могла выбросить из головы Иркалл. Огромные своды терялись где-то высоко во тьме, среди черной породы. Над водой тянулись мосты, похожие на сплетенные человеческие руки. Между каменными провалами с грохотом низвергались бурные потоки, исчезая в глубине. Из стен выступали лица, высеченные прямо в скале. Они не просто выжили под толщей камня. Они сумели построить здесь целый город – древний, мрачный и величественный.

И это никак не укладывалось у меня в голове.

О неназванных в Обители почти не говорили. Их словно не существовало. На уроках истории профессора подробно разбирали войны с северными княжествами, мятежи на побережье, старые династические конфликты, но стоило разговору коснуться неназванных, как сухие факты сменялись туманными фразами о Серых территориях, «стихийных бедствиях» и «неизученных аномалиях». Даже профессор Гэвин, который обычно отвечал прямо на любые вопросы, всегда осторожно обходил эти темы стороной.

Теперь мне казалось, что я начинаю понимать почему.

Одно дело – признать, что ты делишь границу с другим, пусть и враждебным, государством, где живут такие же смертные люди. И совсем другое – признать существование древнего, пугающе сильного народа, способного выживать во тьме. Народа со своими подземными городами, законами, монетами и силой, которую Морвен, кажется, даже не пытался понять. Возможно, именно поэтому о них предпочитали молчать. Проще было называть их чудовищами, чем объяснять, почему целое королевство столько лет не могло справиться с теми, кого само же считало остатками исчезающего народа.

А потом появились световые башни, и все изменилось. Морвен наконец получил то, чего у него прежде не было: способ сдерживать неназванных.

Но зачем им вообще нужен Морвен?

На этот вопрос у меня не было ответа.

Я допила чай, поднялась из-за стола и отнесла поднос к длинной стойке у стены. Затем вышла из трапезной во двор и, плотнее закутавшись в плащ, направилась к Крылу Сновидцев.

В северо-восточной башне, как всегда, было тихо. Длинный коридор тянулся вперед между рядами закрытых дверей, и только глухое эхо шагов сопровождало меня до самой комнаты наблюдения. Я толкнула дверь и едва переступила порог, как профессор Бриона, сидевшая в глубоком кресле у стены, подняла на меня взгляд.

– Мирена. Магистр Дорн хотел тебя видеть.

Я почти сумела удержать лицо спокойным – только коротко кивнула в ответ. Потом быстро скользнула взглядом по группе сновидцев, собравшихся вокруг циновок и свечей, развернулась и молча вышла обратно в коридор.

При всей моей нелюбви к Дорну, бывать в его кабинете мне все же нравилось. Отсюда открывался лучший вид на море во всей северо-восточной части. Высокие стрельчатые окна выходили прямо к скалам, и можно было видеть, как внизу темная вода разбивается о камни, оставляя на них белую рваную пену. Иногда казалось, что башня висит прямо над краем мира, а за стеклом нет ни Обители, ни занятий, ни чужих вопросов – только море, ветер и тяжелое серое небо.

Когда я вошла, Дорн раскладывал на столе какие-то латунные приборы. Услышав шаги, он поднял взгляд и жестом указал на стул напротив.

– Присаживайся, Мира. Как ты себя чувствуешь?

Я осторожно села на край стула и почти сразу прижала ладонь к виску.

– Голова до сих пор тяжелая. Иногда шумит так, будто внутри кто-то бьет молотком по железу. По утрам меня шатает, руки мерзнут даже в тепле, а после лестниц начинает темнеть в глазах. И я все еще плохо сплю.

Последнее было почти правдой.

Я очень надеялась, что этого окажется достаточно, чтобы хотя бы на время отбить у магистра желание снова устраивать свои испытания.

Он внимательно посмотрел на меня поверх очков. Слишком внимательно. Так лекари смотрят на больных, пытаясь понять, стоит ли еще бороться за бедолагу.

– Обмороков больше не было?

– Нет.

Он кивнул, будто именно такого ответа и ждал, и только после этого перевел взгляд на пустое место передо мной, где должен был лежать сонник.

– Где твой сонник?

– Оставила в келье, – я тут же виновато склонила голову. – Простите, магистр, я тут подумала… там все равно одни записи о погоде. Может, мне стоит прекратить это делать?

Дорн отложил в сторону циркуль-измеритель. Латунь тихо звякнула о дерево стола.

– Мира, ты прекрасно знаешь правила. Каждый Сновидец обязан вести сонник. Каждый день. Независимо от того, видел он пророчество, чужой кошмар или обрывок воспоминания. Видения, ощущения после пробуждения, запахи, звуки, настроение, боль в теле, мысли, повторяющиеся образы – все должно быть записано.

Я молчала, глядя в стол.

– В твоем случае это единственное, что у нас есть.

Я подняла взгляд.

Дорн снял очки, протер стекла платком и снова надел их. Он всегда так делал, когда приходилось особенно осторожно подбирать слова.

– Мира, столько лет прошло, а мы до сих пор не понимаем даже элементарных вещей. Можно ли вызвать перенос намеренно? Что происходит с твоим телом во время переноса? Оно остается здесь, а повреждения каким-то образом передаются через связь? Или ты действительно исчезаешь полностью и возвращаешься обратно при пробуждении? За девять лет у нас так и не появилось доказательств ни одной из теорий.

Я отвела взгляд к окну.

– И не появится, – с трудом проговорила я.

– Поясни, – спокойно потребовал Дорн.

Я невольно сжала пальцы под столом.

– Иногда мне кажется, что самый простой ответ лежит прямо перед нами: никакого дара нет и никогда не было. Просто маленькая девочка из бедного района слишком сильно хотела, чтобы с ней произошло хоть что-нибудь необычное. Вот и навыдумывала себе чужие дома, комнаты соседей и ту целующуюся парочку в гостиной. Может, я просто придумала себе сказку и слишком долго жила внутри нее?

– Жена каменотеса скончалась, Мира. Ее нашли утром во дворе. На камнях, под окном гостиной. Голова была разбита.

Горло болезненно сжалось, но я заставила себя продолжить, глядя магистру прямо в глаза.

– Я этого не помню. Я даже не знаю, как выглядела его жена. Никогда ее не видела. Может, ее муж сам столкнул ее из окна, а потом решил свалить все на странную девчонку, про которую шептался весь квартал. Что вам вообще известно об этом деле? Хранители допрашивали соседей? Если нет и этим занимались только городские дознаватели, значит, мы ничего не можем утверждать наверняка.

Дорн подался вперед, положив локти на кожаную вставку стола, и просто смотрел на меня. Спокойно. С холодным вниманием.

– Подумайте сами, магистр, – продолжила я, – как маленькая девочка могла напугать взрослую женщину настолько, чтобы та выпала из окна? Вы правда считаете, что это возможно?

Дорн выслушал меня не перебивая. Его взгляд скользнул к моему виску, где под волосами до сих пор оставался едва заметный след старого шрама.

– Тот случай на пятом году обучения. Его ты тоже придумала? Ты описала гостиную, камин, мужчину и женщину, которых застала там ночью. А утром у тебя обнаружили рассеченную кожу у виска. Рана была неглубокой, но вполне настоящей.

Я машинально подняла руку к волосам, но тут же заставила себя опустить ее обратно.

– Ударилась, – упрямо сказала я. – Поднялась ночью по нужде, споткнулась, приложилась о косяк. Мне было стыдно признаться, вот я и придумала всю эту историю.

Дорн смотрел на меня так, будто я только что собственноручно положила перед ним самую жалкую ложь за все девять лет наших разговоров.

– Допустим. Тогда как ты объяснишь десятки одинаковых рассказов? Люди утверждали, что видели тебя в своих домах. В запертых домах, Мира. Глубокой ночью.

Я медленно выдохнула, изо всех сил стараясь не отвести взгляд первой.

– А вы никогда не думали, магистр, что дело могло быть вовсе не во мне? Я почти не помню своих родителей. Только то, что жили мы бедно, на самой окраине Рудра. Мать постоянно пропадала на работах, отец уходил в шахты еще затемно, а я половину детства провалялась с лихорадками и кашлем. Может, наша семья просто кому-то не нравилась. Может, отец или мать кому-то перешли дорогу, а потом людям понадобился удобный способ ударить побольнее. И они выбрали меня. Странную болезненную девчонку, про которую и так было легко сочинять всякое.

Я перевела дыхание и упрямо посмотрела ему в глаза.

– Ну сами подумайте. Если бы у меня действительно был такой дар… если бы я и правда могла ходить по чужим домам – неужели я бродила бы по комнатам просто так? Мы жили в нищете, магистр. Иногда у нас даже еды нормальной не было. Неужели я не начала бы приносить домой хоть что-нибудь? Деньги, украшения, еду?

Дорн долго молчал, не убирая локтей со стола. В тишине кабинета было слышно только, как за окнами тяжелые волны бьются о скалы. Этот звук почти успокаивал, если не замечать, насколько сильно между нами накалился воздух.

– Ты очень изменилась, – произнес он. – Еще месяц назад ты бы молчала и отводила взгляд. А сейчас сидишь передо мной, смотришь прямо и защищаешься. Приводишь разумные доводы. Ставишь под сомнение выводы дознавателей и саму природу своего дара. Откуда эта уверенность, Мира?

Он был прав. До тошноты. Я слишком прямо смотрела ему в глаза, слишком уверенно пыталась доказывать свою правоту, будто между нами больше не было той пропасти, к которой я привыкла за девять лет в Обители. Словно после черной пещеры, подземного города и бесконечных споров с чужаком внутри что-то незаметно сдвинулось, выпрямив спину там, где ей полагалось сгибаться.

Я судорожно вцепилась пальцами в ткань темно-синего платья, пряча дрожь. Сила, звучавшая в голосе еще секунду назад, испарилась, уступая место привычной, выученной годами покорности. Я опустила голову, пряча взгляд от его внимательных глаз.

Дорн не шевелился. Я чувствовала его взгляд кожей, и эти секунды ожидания казались бесконечными. Наконец магистр откинулся на спинку кресла.

– Увидимся сегодня после ужина, Мира, – сказал он. – И не забудь взять сонник.

Я стиснула зубы.

– Будете снова поить меня этой дрянью из корня мандрагоры? Или опять запрете на неделю в подземных кельях? – я уже не пыталась скрыть злость в голосе. – Хотите снова довести меня до лихорадки? Или на этот раз до остановки сердца?

На лице Дорна мелькнула тень раздражения, но исчезла почти сразу.

– Закон о служении одаренных, раздел первый, статья двенадцатая: «Всякий одаренный, рожденный под властью Морвена или принятый под его защиту, обязан раскрывать, развивать и применять свой дар во благо королевства, Завета и общего порядка. Дар не считается частной собственностью носителя, ибо сила, способная защитить Морвен, принадлежит не одному человеку, но всему народу, которому этот человек обязан служением».

– Я знаю этот закон. И знаю, что бывает с теми, кто отказывается служить. Только переносов больше не будет, магистр.

– Как это понимать, Мирена?

Я подняла на него взгляд.

– Я выросла.