Глава 67: «Истоки Гиштара»

Это оказалась не книга.

Под потемневшим переплетом скрывалась старая рукопись. На первой странице не было ни имени автора, ни названия – лишь короткое обращение к тому, кто однажды откроет рукопись.

«Эти строки я писал в разных местах и в разные годы, собирая воедино все, чему довелось стать свидетелем. Рука моя привычнее к клинку, чем к перу, поэтому почерк размашист, угловат и едва ли покажется разборчивым. Но пусть читающий не сомневается ни в одном слове. Я видел это собственными глазами, сохранил в памяти и перенес на бумагу без утайки и искажений. Я прожил жизнь, служа одному воителю, но этот труд оставляю всему своему народу».

Я еще раз посмотрела на строки. Почерк был ровным и аккуратным, буквы читались без труда, а чернила выцвели не настолько сильно, как следовало бы столь древней рукописи. Значит, передо мной лежал не подлинник, а более поздняя копия.

Я провела пальцами по выцветшим буквам и с головой погрузилась в историю. Поначалу она казалась красивой старой легендой о чудовище, которое впервые отступило перед чужим страхом, а потом осталось рядом и незаметно для себя научилось беречь.

В те века, когда земля еще помнила шаги первых Глубинных, жил воитель по имени Нуигини. Не было в нем величия богов, не обладал он и сокрушительной силой, способной переворачивать горы, но был свирепым демоном, чье сердце не знало жалости, а клинки – промаха.

Нес Нуигини в себе проклятие своего рода: в чьи бы глаза он ни заглядывал – будь то поверженный враг, верный слуга или дикий зверь, – он не видел в них собственного отражения, лишь чужой липкий страх или бездонную тьму. Мир отказывал ему в праве существовать. Демон оставался тенью среди живых, пока не встретил ее.

Дева стояла у кромки черной воды. Она была столь прекрасна, что желание вспыхнуло в нем мгновенно – темное, жадное, не знавшее ни меры, ни отказа. Когда Нуигини подошел, намереваясь овладеть ею, она подняла глаза. Демон уже протянул руку, но замер: впервые за сотни лет в человеческих зрачках он увидел собственное лицо – жесткое, опаленное битвами. Страх девушки искажал его отражение, и Нуигини не смог заставить себя приблизиться.

С той ночи Нуигини пытался держаться вдали, но возвращался всякий раз, когда тоска по деве становилась невыносимой. Он приходил неслышно, как дуновение степного ветра, и подолгу смотрел, как она спит. Желание не оставляло его, но стоило деве проснуться и страху наполнить ее глаза, как оно уступало место глухой ярости. Каждая ее слеза словно размывала найденное отражение.

Однажды ночью дева проснулась и увидела его у своего ложа. На этот раз она не вскрикнула и не отпрянула. Лишь спросила, кто он и зачем приходит к ней под покровом тьмы. Демон назвал свое имя, а затем признался, что принадлежит народу Глубин, чьи дети рождаются вдали от солнца.

После долгого молчания дева спросила о его землях. Тогда Нуигини сел рядом – достаточно близко, чтобы слышать ее дыхание, и достаточно далеко, чтобы не пробудить прежний страх. Он рассказал ей о безжалостном мире, запертом под толщей мертвой породы. О вечной тьме, где чистейшая вода бьет из сердца первозданной земли, а в раскаленных жилах недр рождаются редчайшие металлы и кристаллы, неведомые поверхности.

И чем дольше он говорил, тем спокойнее становилось ее дыхание. Она позволила ему остаться рядом и впустила его голос в тишину своей комнаты.

И тогда Нуигини заметил перемену.

Вокруг девы проступила едва различимая дымка – столь тонкая, что любой другой демон принял бы ее за обман зрения. Но Нуигини узнал в ней отголосок собственной силы – слабый, почти незаметный, но несомненно принадлежавший ему. Дымка мягко размывала границу между девой и остальным миром, возвещая первое признание: «Ты стал частью моего жизненного пространства, и воздух у нас один».

Нуигини замолчал, пораженный увиденным.

С той ночи свирепый воитель стал заложником зарождавшейся связи. Он приходил к деве каждую ночь, и с каждым разом его рассказы становились длиннее. Однажды ночь выдалась столь холодной, что дыхание девы белело в воздухе, а дрожь не покидала ее тела.

Он вышел из темноты, опустился на край постели и, отбросив последние сомнения, прижал ее к широкой груди, источавшей почти обжигающий жар. Поначалу дева застыла в его объятиях, но вскоре потребность согреться пересилила страх. Она прильнула к нему и доверчиво спрятала лицо на его груди. Тепло демона разлилось по ее телу, возвращая чувствительность онемевшим рукам и согревая ее изнутри.

В тот миг Нуигини ощутил, как связь между ними изменилась. Его сила больше не ограничивалась пространством вокруг девы – теперь она легла на ее кожу. Слабая дымка, прежде едва заметная, стала гуще и ровнее. Так свершилось второе признание: «Я принимаю тепло твоего тела и доверяю ему стать моей опорой и защитой»…

Страницы переворачивались одна за другой. Ливия давно убрала книгу, погасила свою лампу и легла спать, а я все сидела на кровати, не в силах оторвать взгляд от строк. Чем дальше я читала, тем быстрее таяло первое очарование и крепло неприятное, пока еще смутное чувство узнавания.

…Нуигини полагал, что завершить начатое может лишь слияние плоти, поэтому окружал деву пугающей заботой. К ее ногам ложились сокровища, которых прежде не касался солнечный свет: золотые самородки, черный жемчуг подземных вод, кристаллы с заключенным внутри огнем и металлические нити, мягкие, как шелк и не знавшие износа.

Дева лишь смеялась над этой варварской роскошью, не зная, куда девать сокровища темного мира. Но за смехом, в глубине души, уже зрело неизбежное понимание: дева любила своего монстра. Любила его тяжелые шаги, жгучий взгляд и ярость, с которой он оберегал ее покой.

В одну из ночей его объятия стали крепче, а взгляд – тяжелее прежнего. Он коснулся ее лица, провел пальцами по шее и склонился к губам. Дева обвила руками его шею, и сдерживаемое месяцами желание вспыхнуло между ними жарче подземного огня.

Когда все стихло, дева уснула у него на груди. Нуигини лежал неподвижно, слушал ее дыхание и ждал. Он ждал, что дымка изменится, связь проникнет глубже, откроется третье признание и древний зов в его крови наконец утихнет.

Но ничего не произошло.

Нуигини долго всматривался в лицо спящей возлюбленной, не понимая, почему слияние тел не приблизило его к завершению ритуала ни на шаг.

Век смертного короток. Нуигини знал это и потому остался с ней, не желая терять ни одной из отпущенных ей ночей. Он поселился среди людей и все глубже входил в их простую жизнь – в размеренный труд, тихие вечера у очага и заботы, которые прежде показались бы ему ничтожными.

Все изменила случайность. Это был обычный весенний день. Дева стояла у стола возле очага и замешивала тесто для вечернего хлеба. Ее руки по локоть покрывала белая мука, а лицо раскраснелось от жара очага. Нуигини стоял рядом и нарезал мясо дичи, поджаренное на углях и приправленное терпкими травами. Пряный запах заставил девушку отвлечься от теста. Нуигини усмехнулся, отрезал тонкий кусочек мяса и поднес к ее губам, даже не подозревая, к чему это приведет.

Дева приняла пищу прямо из его пальцев. В то же мгновение магия, дремавшая на ее коже, пробудилась. Она по-прежнему окутывала тело снаружи, но теперь часть ее проникла под кожу и укоренилась в самой плоти, закрепляясь в ней силой третьего признания: «Я принимаю пищу из твоих рук и вверяю тебе сохранность своей жизни»…

Я задержала пальцы на краю страницы. Перед глазами на мгновение вспыхнул костер и кусок мяса, который Мархус поднес к моим губам. Я прогнала воспоминание и заставила себя читать дальше.

…После третьего признания Нуигини вновь остался наедине с мучившей его загадкой. Он чувствовал, что ритуал почти завершен. Оставалось последнее признание, и Нуигини почти отчаянно пытался понять, что должно его пробудить. Но даже рождение сына, в чьих жилах текла кровь Глубинного, не приблизило его к цели.

Шли годы. Нуигини видел, как взрослеет его сын, и с каждым днем все сильнее ощущал глухую тревогу. Мальчику была нужна Бездна. Здесь, под беспощадным солнцем, он рос слабым и уязвимым. Он оставался слеп к миру, которому принадлежал по крови: не чувствовал дрожи пространства, скрытых запахов и зова Глубин. Вдали от Бездны его демоническая природа угасала.

Но прежде чем Нуигини решился увести семью во тьму, пришла беда. Слухи о несметных богатствах, которыми свирепый воитель годами осыпал возлюбленную, разнеслись далеко за пределы их дома. Жажда наживы привела в тихую деревню безжалостных врагов.

Нуигини бился до последнего – яростно, почти обезумев, заслоняя собой сына, дом и женщину, ставшую для него целым миром. Когда все они пали, он, шатаясь от потери крови, вернулся к порогу дома…

Последние строки я читала медленнее. Мне уже не хотелось знать, каким окажется четвертое признание, но взгляд все равно скользил по странице.

…Дева бросилась к осевшему на землю воину, обхватила его и принялась целовать закрытые веки и окровавленное лицо, сквозь слезы умоляя не оставлять ее одну. Кровь демона попала ей на губы, и в тот же миг Круг сомкнулся. Связь содрогнулась от силы, мгновенно лишившей девушку чувств. Из груди Нуигини вырвался крик почти звериного облегчения. След, годами окружавший ее, уплотнился и засиял, сливаясь с ней и утверждая четвертое признание: «Я впускаю тебя в свое сердце, и отныне мы делим одну жизнь на двоих».

Нуигини увел семью прочь от безжалостного солнца – глубоко под землю. И там, в самом сердце Бездны, у них родился второй сын.

Мальчика назвали Гиштар.

Сила Бездны заговорила в нем еще в раннем детстве. В отличие от старшего брата, который лишь приспособился к тьме, Гиштар подчинил себе саму плоть Бездны: камень отзывался на его волю, скрытые воды меняли путь, опасные разломы смыкались, а непригодные для жизни пещеры превращались в надежные убежища. Там, где прежде демоны лишь выживали и бесконечно сражались за каждый безопасный свод, он высекал в камне целые города. Гиштар объединил Глубинных под своей властью и стал первым правителем подземного мира.

***

«Не ради памяти о Нуигини оставляю я эти строки и не ради славы Гиштара. Их имена и без моего пера переживут нас всех. Я пишу ради тех, кто однажды увидит свое отражение в чужих глазах, но не поймет, что ему было даровано. Ради тех, кто по неведению оттолкнет свою истинную пару или попытается силой взять то, что может быть лишь принято добровольно.

Помните: лишь четыре добровольных признания замкнут Круг. Замкнувшийся Круг породит силу, которую однажды унаследует их ребенок. И тогда ни солнце, ни камень, ни людское железо не заставят его склонить голову.

Глубина не щадит слабых, но благоволит сильным».

Я закрыла книгу и уставилась в пустоту перед собой.

Вспомнила ту ночь в келье, когда чужак лег рядом. «Чтобы ты не сбежала», – так он сказал. Но я уснула рядом с ним, впервые за долгое время чувствуя себя в безопасности, разделяя с ним и тепло его тела, и дыхание.

Потом я вспомнила костер в лесу. Мархус накормил меня прежде, чем я вернула его в Арен. Я сама приняла пищу из его рук, даже не подозревая, что именно делаю.

Последним всплыл в памяти поцелуй в спальне Гэвина – и тот странный металлический привкус. Да, это была вынужденная плата по сделке, но Мархус не заставлял меня. Я сама приблизилась к нему. Сама поцеловала.

И если верить рукописи, Круг замкнулся – именно так, как предписывал древний ритуал. Из горла вырвался беззвучный, судорожный смех. Я зажала рот ладонью, содрогаясь всем телом, потому что на соседней койке мирно спала Ливия.

Какая же я дура. Какая невероятная дура.

Пока я считала себя расчетливой и сильной, пока упрямо торговалась за жизни пленных и выполняла условия сделок, Мархус методично, шаг за шагом, добивался моих признаний. Ловушка захлопнулась, а я даже не заметила, когда в нее вошла.

Значит, эта сила, этот закон, связывающий истинные пары, или как там его называют, заставляет меня чувствовать чужие эмоции? Его ярость, невыносимое желание и облегчение, смывающее все мысли, отзываются в моем теле так, будто принадлежат мне?

Я глубоко вдохнула, стерла со щек мокрые дорожки и попыталась успокоиться.

Ну… есть и хорошая новость. Я не сошла с ума.

Несколько секунд я просто сидела, затем натянула одеяло до подбородка и потянулась к лампе. Огонек погас, погрузив келью в густую ночную темноту.

Я опустила голову на подушку, закрыла глаза и позволила сну забрать меня.