17

Ставрова и Артем (она – до крайности недовольная, он – со слезами на глазах) уезжают в Вельск, а к обеду снова пропадает Павлик Тимощук. На сей раз его исчезновение не становится для меня таким уж шоком. Надеюсь, он там же, где и обычно, – у бабушки. Я нервничаю чуть меньше, но все-таки нервничаю. И злюсь, конечно. Надо было еще прошлый раз объяснить его родственнице, что шестилетний ребенок не может разгуливать по деревне один. Вернее, если ребенок домашний, и родители считают это нормальным – то, пожалуйста. Но в детском доме правила – одни для всех.

Я знаю, что живет его бабуся на другом конце деревни – ближе к железнодорожной станции. Зовут ее Елизавета Никитична, она – пенсионерка. Это я еще тогда узнала, после первой отлучки Тимощука. Но дойти до желтого домика в три окошка (по Зоиному описанию) поленилась. Хотя Павлику внушение сделала, он даже заплакал. Но уже, наверно, забыл – раз снова пошел.

Ладно, Павлик – он ребенок, что с него спрашивать. Но бабушка-то его, взрослый человек, должна бы понимать. И вообще не ясно – почему при наличии бабушки ребенок живет в детском доме? Мать – алкоголичка, ладно. А бабка?

Словом, всю дорогу до желтого домика я накручиваю сама себя. А что? Имею право. Я за этих ребят отвечаю.

Вчера потеплело, снег подтаял, и дороги расквасились до такой степени, что перед кооперативным магазином вязнет даже проверенная «Нива» местного руководителя.

Тротуаров в деревне, понятное дело, нет – не то, что асфальтированных, но даже и деревянных. Летом вдоль дороги в траве протаптывают тропиночку, а зимой ходят прямо по проезжей части. И это – еще один довод в пользу того, что Павлик не должен гулять по деревне один.

Или вот – открытый колодец. Долго ли ребенку туда нырнуть? Заглянет из любопытства, кувырнется, и не заметит никто.

Я едва не прохожу мимо желтого домика. Да его и желтым-то трудно назвать – краска выцвела, облупилась.

Осторожно открываю калитку – нет ли собаки в огороде? Ступаю на ровненькие, очищенные от снега мосточки. Крыльцо тоже давно не крашено. Стучусь в крохотное покосившееся оконце.

– Да, да, заходьте!

Прохожу через веранду, через сени. В темноте с трудом нащупываю ручку обитой одеялом двери. Лицо опахивает теплом. В нос ударяет запах съестного (щей с кислой капустой?) и сохнущего белья.

Павлик сидит за столом у окна с большой глиняной кружкой в руках. Напротив него – старушка – загорелая и сморщенная, как сушеное яблоко.

Павлик с грохотом ставит кружку на стол – аж молоко расплескивается. Брызжет от радости слюной.

– Вавала Кииловна!

– Варвара, значит? – старушка тоже улыбается беззубым ртом. – Вот и ладно, садись исть с нами.

Я настроена на серьезный, отнюдь не дружеский разговор, но она уже достает из серванта чашку с блюдцем, тарелку.

– Не побрезгуйте.

И Павлик призывно машет рукой. Вздыхаю, сажусь на покрытую вязаным тряпичным ковриком табуретку. Бабуся суетится, выставляет на стол крынку с супом и большую тарелку с пирогами. С верхней полки достается ваза с конфетами.

Павлик сразу тянется за сладким.

– От ить экой! – она разрешает ему взять шоколадный батончик и отодвигает вазу на другой край стола. – Взараз съешь, а завтра цего исть будешь? – и поворачивается ко мне. – Уж экой привереда, дак и не сказать. Видано ли – желтыш уплетает, а от белыша нос воротит.

Я догадываюсь, что она про яйцо. Павлик и в нашей столовой действует таким же манером.

От щей я все-таки отказываюсь (только-только из-за стола), от каши – тоже. Елизавета Никитична наливает мне чаю.

– Пряники-то давнишны, еще летом в сельпо брала. Лучше печеное кушай. Шаньги-то на гольном молоке. А может, тебе молоцка ленуть? Пьешь козье-то? Ноне мало кто скотину держит – незацем – все в магазее купить можно, токо денежки имей. Для его вот держу, – кивает на сосущего конфету внука. – С соседкой одну козу на двоих держим. У ей тоже внуки есть.

Шанежка оказывается потрясающей – румяной и воздушной. Я не могу удержаться и тянусь за второй.

Елизавета Никитична подливает мне чай.

– Цай-то не жидок? Ноне девки-то крепкой не пьют – цвет лица блюдут.

Жуя хозяйкину выпечку, как-то не очень удобно высказывать претензии. И я молча доедаю шаньгу, допиваю чай и только после этого выдыхаю:

– Елизавета Никитична, Вы извините, конечно, но я к Вам ругаться пришла. Вы не обижайтесь, пожалуйста, но я считаю недопустимым то, что Павлик уходит к Вам из детского дома без спроса и идет по деревне один. Может быть, здесь считается это нормальным, но я, как воспитатель, несу за него ответственность и убедительно Вас прошу найти кого-то, кто мог бы за ним приходить.

Старушка выглядит такой дряхлой, что у меня язык не поворачивается предложить ей приходить в детский дом самой.

– Может быть, это могут делать ваши соседи?

Бабуся качает головой:

– Голубушка, да разве я сама не понимаю? Говорено ему было – без спросу никуды.

Павлик, чувствуя, какой оборот принимает дело, хватает пряник, ныряет под стол, пробирается к выходу.

– Вылазь, мазурик! Ну-ко вицу щас найду да березовой кашей накормлю. Слышь-ко, что баушка говорит?

Павлик готов удариться в рев.

– Возгри-то подотри, – и бабуся сама вытирает ему нос кончиком застиранного ситцевого фартука. – Перед Варварой Кирилловной-то не позорься. Вы не глядите, что он за пряник ухватился – не голодный он. До сладкого падуч шибко. Ковды пришел, и коклету смолотил, и картовину. Уж меня, старуху, не корите. А цто по деревне один бегает, так все тут так. Не в лесу – не заблудится.

Я поднимаюсь с табуретки. Что я могу сказать? Не спорить же со старым человеком? Придется за руку Павлика хватать, когда он снова к бабушке решит податься. Самой его водить к ней, что ли? Или Тоню просить? Не каждый день, конечно, хоть раз в неделю.

– Да ты посиди, посиди ишо! – шамкает она. – Побалакаем. Я кабы помоложе была, сама бы за им бегала. Прежде-то до Вельска пехом хаживала. А ныноце что? Давеча внаклонку поработала – еле разогнулась. И поработала-то малёхо, а едва до кровати дошла. Я ить Пашке-то не баушка – прабаушка. Алька-то, мати евонная, – моя внучка.

Я снова опускаюсь на табуретку.

– Давай ишо цаю побулькаем, – предлагает хозяйка. – Ну-ко, варенья ишо принесу. Скусное, из киселицы.

Она водружает на стол банку с красносмородиновым вареньем, включает электрический самовар.

– Алька-то раньше башковитой была, техникум оконцила на одни пятерки. И замуж по уму вышла. Характер – кремень. Мужика в узде держала, он и пикнуть не смел. А мужик-то ласковый, работяшший. Я на его налюбоваться не могла. А Алька его шпыняла как собацонку. Ежели носки не туды положил аль кружку не так поставил – поедом ела. Я ей сколько раз говорила – сбежит он от тебя, крокодилица. А она только плециками жала – дескать, где он ишо таку хозяйку найдет. А и взаправду сказать – в избе у нее завсегда чистота и порядок были. Я, бабка древняя, ковды к им приезжала, обувку перед дверьми сымала, чтобы мокреть в комнатах не развести – вот ведь как она себя поставить умела. А пожили-то они вместе мало – не выдержал он экой муштры, на север подался. А она после развода будто с цепи сорвалась – запила, с работы выгнали. Назло бывшему другого мужика нашла – пьяницу горького – от его и Пашка родился. Прав материнских ее по суду лишили. Я пробовала хошь в опеку его взеть, не дали – куды тебе, сказали, старой. А Алька покуролесила, мабыть, года два, опомнилась. В Вологду подалась, на работу устроилась, снова взамуж вышла. Думаю, вот и ладно – мальца из приюта заберет. Да какое там – отказалась. А Пашка-то ишо до трех лет не говорил вовсе – ну, вроде, инвалид какой. Вот и не захотела она таку обузу на себя брать. Спужалась, может, что и другой мужик сбежит. Сколько я ее увещевала – ни в какую. Я к младшей внучке кинулась – мне опеку не дают, тебе дадут. Не чужой человек – тетка, должность хорошую занимает. Та и вовсе взбрыкнула – если, говорит, сестрица, мать родная, от его отказывается, то цего я впрягаться должна? Так и остался робятенок в приюте. Хорошо, его сюды, в Солгу привезли – все хоть под присмотром. Да и молоцком его хоть ковды напою да ягодами свежими накормлю – пока робить могу. Кабы еще память-то хорошую иметь, так дивья бы.

Обратно мы идем вместе с Павликом. Я держу его за руку. Вернее, это он держит меня – вцепился в мои пальцы крепко-крепко.

– Вавала Кииловна, а мы тепель вместе буим к баушке ходить, да?

Я киваю, и он, довольный, улыбается.

В другой руке у меня пакет с пирогами. Не смогла устоять, отказаться. В городе я таких не ела никогда.