Глава 22.

Весь день я держусь от Никиты подальше. Вечером и того больше просто сбегаю и прыгаю в ближайший автобус. Больше я с ним ездить не буду. Права он заявил, как же. Только одному мужчине позволено целовать меня насильно. Но он не оставляет меня в покое и дома. Вернее, его мама, которая оказывается у нас в гостях.

— Олеся, привет! Звонил Никита, сказал, что зашел в магазин, а ты сильно устала.

То есть он даже не сказал, что я от него сбежала? Что за игры? Почему он обманывает мать?

— Да, я очень устала и пойду к себе.

Там я тут же звоню Никите.

— Что происходит, почему ты себя так ведешь?

— Я думал, ты целка, а ты оказывается кого-то любила, — выдает он последнее слово с издевкой. — Чувствую себя полным дебилом. Так что я сегодня приду с букетом, и мы расскажем маме, какая мы чудесная пара.

— Но мы не пара, Никита!

— Иначе завтра весь колледж узнает, чем мы занимались каждое утро в моей машине со мной и моими друзьями.

— Что ты несешь? Мы ничем…

— А ты как это докажешь, детка? Тебя любят преподы, тебе позволяют дружить с дочкой ректора, все тобой восхищаются. Как быстро это закончится, если ты станешь для всех продажной шлюхой?

— Перестань! Зачем ты это делаешь?

— Думаешь, я не знаю, чья ты дочка? Думаешь, сложно узнать, от кого твоя мама сбежала несколько лет назад?

— Так ты из-за отца? Ты поэтому со мной общался?

— Ты меня услышала? Я уже у подъезда, будь добра натянуть улыбочку, как я буду тебя натягивать сегодня на свой член.

Он резко отключается, а я кидаю телефон на кровать, словно ядовитую змею.

Как он узнал? А главное, чего хочет?

Как я могла так жестоко ошибаться?

Он казался таким нормальным, таким приятным парнем. За что он так со мной? За правду? За то, что сказала, что «любила»? Почему для парней «любить» автоматически обозначает «отдаваться»?

Сначала я бросаюсь к матери, но как я ей скажу, что сын лучшей подруги мне угрожает?

Я мечусь по комнате, кусаю ногти и жду, когда зазвонит дверной звонок, впуская Никиту. Я понятия не имею, как не впиться ему в глаза, как не дать по тупой башке? Два месяца он мне голову морочил, только потому что узнал, что я богатая наследница.

Жду минут двадцать. Тридцать. Уже и мама заглядывает, зовет на чай.

Я вхожу в кухню медленно, неловко улыбаясь матери Никиты. Сажусь за стол, словно к плахе готовлюсь.

Дергаюсь, стоит раздаться телефонному звонку у маминой подруги Ольги… Она берет трубку с улыбкой, которая потом медленно стекает по лицу.

— Как избили? Когда?! В какой больнице?

Она бросает трубку и бросается в коридор.

Мама провожает, а я резко смотрю в окно. Избили… Прямо тут, у нас во дворе? Почему-то мне его совсем не жалко, словно он получил по заслугам за свой обман… Конечно, он восстановится, но пока у меня будет время что-то придумать.

Может быть, обратиться за помощью, может быть, даже позвонить Владу.

От этой мысли по телу бежит ток, а пальцы на ногах поджимаются от удовольствия. Он будет дико зол и, скорее всего, накажет меня за самоуправство и риск.

Но я сумею погасить его гнев старым, как мир, способом.

Я иду за мамой, она причитает, убирает со стола, отправляет меня спать. Я иду к себе, принимаю душ, ложусь на кровать, часто и шумно дыша.

Я помню его номер.

До сих пор помню номер!

Помню его запах. Его цвет глаз.

Влад грубый, циничный, но умеет сопереживать. Его мама бросила. Я бы так никогда с ним не поступила. Дал бы он только шанс показать ему, как умеет любить женщина.

На какие жертвы она может идти ради своего любимого, ради своих детей…

Рука невольно касается плоского живота. Я думала про это, надеялась, что в ту самую ночь могла выйти осечка, и у меня было бы живое напоминание о человеке, который за столь короткий срок стал неотъемлемой частью моей жизни.

Надеюсь, он добился своего.

Надеюсь, он получил, что хотел.

Надеюсь, он счастлив…

Нет, нет, я не хочу, чтобы он был счастлив! Потому что тогда он забудет обо мне. А я не хочу, не хочу, чтобы он забывал. Всего два дня знакомства, но неужели я не оставила в его памяти и следа?

Это сводит с ума. Каждую ночь перед тем, как лечь спать, я накручиваю себя о том, что ничего из себя не представляю, раз он так легко от меня отказался. Наверное, сделал вид, что меня вообще не было. Не существовало.

А он был. Был! Я помню его. Помню все. Каждую мелочь. То, как кино смотрели, обсуждали, как ругались до хрипоты, как его руки накладывали примочки, как его пальцы скользили по коже. Почти так же, как я забираюсь в пижамные штаны, хлопковые трусики, накрывая гладковыбритую промежность, словно застывшую в ожидании своего хозяина.

Запечатанную до появления того самого ключа. Облизываю пересохшие губы, трогая себя, раскрывая уже влажные складочки. Мне так и не удалось самой достичь той самой точки невозврата.

Я лишь дохожу до конца и плачу, потому что знаю, что это будет не то. Даже близко не то.

В этот момент что-то ощутимо меняется. Воздух становится гуще, а в комнате наоборот прохладнее.

Штора дергается, а возле окна вырастает громадная тень.

Я тут открываю рот, чтобы закричать, но его закрывает тяжелая, шершавя ладонь.

— Не кричи, принцесса, это я.