Глава 15

Я трясусь в фургоне, смотря невидящим взглядом на окружающий мир сквозь тонированные стёкла. В голове пустой гул и хаос. Всё произошло так неожиданно, я ничего не успела понять.

Сердце лишь отстукивает отчаянно: Дар, Дар, Дар.

Перед глазами его окровавленное лицо. И то, как он зовёт меня.

Его предали.

Но в этот момент я даже не понимаю, насколько сильна глубина этого предательства.

Когда машина останавливается, я чувствую, как во рту скапливается горечь. Меня мутит. Я не хочу выходить из фургона, но меня насильно вытягивают наружу, оставляя в состоянии полной растерянности. Ноги не слушаются, и я едва держусь на них.

Отец стоит на пороге нашего дома, его лицо искажено гневом и разочарованием. Я ощущаю, как внутри меня всё сжимается, когда он произносит:

— Ты позор нашей семьи! Как ты могла опуститься до такого? Разве я такой тебя воспитывал? Сбежала со свадьбы, легла под левого мужика! Не знал, что воспитал шлюху!

Ладони сами собой поднимаются к ушам, накрывая их.

— Нет-нет, — всё-таки долетает до меня. — Ты слушай, Мария. Слушай и запоминай. Тьфу! Дал же бог дочь! Ты хоть представляешь, что на банкете творилось?

— Да! — выкрикиваю я. — Представляю. Пока все пили, жрали, танцевали, Виктор трахал свою бывшую.

— А ты и оскорбилась? Дура! — орёт отец. — Какая же ты идиотка!

— Федя, господи, хватит оскорблять дочь, — мама маячит за его спиной, заламывая руки. — Машенька, родная, я так рада, что ты цела, что ты к нам вернулась, Машенька, господи, что он с тобой сделал? Он тебя заставил, да?

— Нет, — бросаю, отворачиваясь, не желая смотреть на мать. — Я сама попросила меня увезти оттуда.

— Говорю ж, идиотка! — грозно гремит отец. — Легла под Радулова. Ноги раздвинула и радуется. Смотри, сейчас плакать начнёт.

Его слова бьют круче любого физического воздействия. Я хочу закричать, объяснить, почему так поступила, что Дамир меня ни к чему не принуждал, что всё это произошло неожиданно, но вместо этого только молчу, глядя в пол. В голове всё кружится, и слёзы реально подступают к глазам.

Мама, стоя рядом, охает и причитает:

— О, Боже, что же ты наделала, Машенька? Как ты могла так опуститься?

— Опуститься? — переспрашиваю.

Родители стоят на крыльце нашего огромного дома, смотрят на меня свысока, а я там переминаюсь с ноги на ногу, где-то внизу, словно босоногая крепостная, судьбу которой они решают. Именно так я себя и чувствую.

Мама спускается, обнимает меня за плечи и заводит в дом. Едва переставляя ступни, поднимаюсь к себе в комнату. Она мне кажется чужой и совсем неуютной. Но я была бы рада остаться наедине со своим горем и своими мыслями. Только это непозволительная роскошь.

Отец не отступает. Обвиняет и давит авторитетом.

Его голос становится ещё более строгим и угрюмым:

— Ты должна вернуться к своему мужу.

— Я не вернусь к нему! Ни за что! — говорю с отчаянием.

Перед глазами Витя с той… с другой. Мне снова противно. Хочется стереть этот эпизод из памяти, но, боюсь, он там надолго застрял.

— Ты не понимаешь, что делаешь? Ты позоришь нашу семью! Ты теперь шалава, и Куприяновы об этом знают!

Он с таким смаком обзывает меня, словно ему это нравится.

— Да мне плевать, пап. Разве ты не должен быть на моей стороне? Витя мне изменил прямо на свадьбе. По-твоему, я должна это проглотить?

— У вас брачный контракт. Не забыла? По которому измена не допускается! Он готов закрыть глаза на твоё поведение, так что не подводи нас с матерью! Вернись к мужу и покайся, пока не поздно.

Я поднимаю голову, вглядываясь в его лицо, и срываюсь:

— Пап, ты вообще меня слышишь? Куприянов сам мне изменил!

Отец смотрит на меня с презрением.

— У тебя нет доказательств, — отвечает он холодно. — А у Куприяновых есть.

В этот момент отец резко вытаскивает из кармана несколько фотографий и бросает их мне в лицо. Я в ужасе смотрю на изображения, которые падают на пол. На них я и Дамир. Кто-то очень постарался, делая снимки исподтишка.

Я и Дамир вместе, где-то обнимаемся, где-то полуголые. Мой желудок сворачивается от стыда и страха. Я не могу поверить, что кто-то мог так подло нарушить нашу приватность.

— Вот его доказательства, — произносит отец. — Ты сама всё разрушила, Маша.

Я чувствую, как мир вокруг меня рушится, и в этот момент меня охватывает полное отчаяние. Я смотрю на него с ненавистью и решимостью:

— Я не вернусь к нему! Ни за что! У меня же есть право на свои чувства!

— У тебя нет никаких прав! У тебя есть контракт, и ты должна его соблюдать! Ты должна думать о своей семье. Ты должна вернуться к своему мужу и исправить свои ошибки. Ты не можешь просто так уйти от этого! Ты должна понимать, что у нас есть обязательства! У нас есть честь! Ты должна думать о том, как это повлияет на нас всех! У меня нет столько денег, чтобы выплачивать Куприяновым отступные. Они заберут нашу фирму, Мария, и тогда ничего вот этого, — обводит комнату рукой, — ни у тебя, ни у нас с матерью не будет! Ты должна вернуться к мужу и завтра же это сделаешь!

Из его речи я слышу только бесконечные «ты должна». У меня голова разрывается от этого.

— Я никому ничего не должна! — топаю ногой. — Никому, кроме себя! К тому же… к тому же я беременна! — лгу я от отчаяния, надеясь, что это заставит отца передумать.

Это же должно его как-то тронуть?

Отец бледнеет, отшатываясь от меня, а мать вскрикивает, накрывая рот ладонью.

— Машенька… — потрясённо шепчет она, смотря то на меня, то на отца.

— Это ничего, — качает тот головой. — Эту проблему можно решить.

— Как? — мать выступает вперёд. — Как ты собрался её решать? Федь, ты с ума то не сходи. Маша всё-таки твоя дочь. Или ты будешь во всём потакать Куприяновым? Знай, я не позволю тебе делать что-то с Машей. Даже не думай!

— Аня…

— Нет, — прерывает она. — Даже не думай. Иди, — бросает отцу. — Иди, Фёдор, ты достаточно наговорил. Дай я с Машей побуду. Ты не видишь, она сейчас в обморок грохнется?

И точно. Я еле держусь.

Упираясь ладонью в кровать, сажусь. Опускаю голову и не вижу, а слышу, как уходит отец. Какие у него тяжёлые шаги. В горле ком. Я действительно его подвела. Он никогда прежде так со мной не разговаривал. Да, папа был строг, но я всегда чувствовала себя под его защитой. Я была его маленькой девочкой. А теперь вдруг — шалава.

Слёзы всё-таки начинают катиться по щекам.

Ощущаю, как продавливается матрас, когда мама садится рядом и прижимает меня к себе, обнимая за плечи.

— Моя малышка, — шепчет мама, гладя мою спину. — Всё будет хорошо. Всё будет хорошо, родная. Папа очень расстроен. Ты не сердись на него. Он просто очень расстроен.

Я киваю, но каждое гадкое слово, брошенное отцом, по-прежнему звенит в воздухе вместе с пресловутым «должна-должна-должна».