Глава 21

— Держи, — Рустам бросает на стол пачку распечаток с инсайдерской информацией и с громким стуком кладёт поверх всего флешку. — Храни в сейфе документы, а самая сочная информация на этой малышке, пароль ты знаешь какой. Тот самый день.

Киваю. Нас трое друзей: Давид, Рустам и я. И тот день, который связал нас ещё сильнее, каждый из нас хорошо помнит.

У Габиева крутая айтишная компания. Кажется, нет ничего такого, что он не может достать. Но так быстро? Я сам шокирован.

— Ты превосходишь сам себя.

— Нет предела совершенству.

— Чего вздыхаешь? — замечаю, что Рустам раздражён.

— В Саратов надо ехать, — цыкает уголком рта и валится в кресло. — Как же неохота… Дерьмо брата, а я разгребаю. Вот так всю жизнь было, Дар.

— Не едь.

— Не могу! Я сказал, что сделаю. Дал Ибрагиму слово. Нарушить не могу. К тому же… он такое дерьмо сотворил, прибил бы собственноручно, если б он сам не помер.

Качаю головой. Рустама не осуждаю за грубость. С братом у них давно натянутые отношения. Они были абсолютно разными. Всегда. Но слово есть слово. Дал. Держи.

— Слушай, насчёт этих, — стучит пальцем по стопке документов. — Куприяновых. Можно через жёлтую бухгалтерию сделать. Деньги выведем, они не очухаются.

— Жёлтая? — усмехаюсь. — Я только о серой слышал.

— Оу, — ржёт Рустам. — Там все цвета радуги и больше. Короче, я брокера найду, пощипаем их, они сами не поймут, куда всё утекло.

— Давай, я тоже по своим каналам пробью, какие нелегальные счета у них можно пропылесосить. Давид нашёл связного в их компании, он нароет инфу.

Рустам кивает.

— Ты реально им всё отдал? — друг до сих пор не верит, что я пошёл на это.

— Ну не всё, кое-что, как видишь, осталось, — обвожу рукой дом. — Да и вернётся часть, благодаря твоим махинациям.

— Не махинациям, а манипуляциям, — поправляет. — Разницу улавливаешь?

Усмехаемся друг другу.

— Ещё бы.

С порога раздаётся лёгкое покашливание.

Это Маша спустилась. Я смотрю на свою девушку и поверить не могу, что она снова рядом. Вернулась ко мне моя девочка.

Светлые волосы заплетены в толстую косу. На ней серое домашнее платье. Она выглядит, как чёртова Белоснежка. Невинно и сладко. Я даже готов, мать вашу, поверить, что она запоёт и птицы слетятся на звуки её голоса. Волшебница, я уж точно приползу к ней, даже если буду подыхать. Не могу без неё. Сердце в тотальном бесконечном плену.

— Извините, что помешала.

— А я уже ухожу, — улыбается Рустам, вскакивая на ноги.

— Может, на обед останешься? — предлагаю.

— Нет-нет, я побежал. Саратов не ждёт, — вздыхает с безнадёгой.

Когда Рустам уходит, подзываю Машу к себе. Она подходит, нервно покусывая губы, и спрашивает:

— А что происходит, Дар? Я краем уха застала ваш разговор. Не хотела подслушивать…

— Ага, так вышло, — киваю.

Мне не хочется ей рассказывать про Куприяновых. Но Маша должна знать и про отца-ублюдка, который её продал, хотя, мне кажется, это она уже поняла, только деталей не знает. И про семью её мужа, который скоро перестанет им быть. Про наследство деда, про которое она и не подозревает, потому что никто из её семейки решил девочку в известность не ставить. И, наверное, про то, чего мне стоило вернуть её себе.

— Ну да, вроде вышло. Что это? — показывает взглядом на документы.

— Хочешь, почитай. Потом я это спрячу, — подвигаю к ней стопку.

Маша опускается в кресло, где до этого сидел Габиев, и дрожащей рукой берёт папку с документами. Перелистывает файлы, хмурится, что-то понимает, что-то нет.

— А на флешке что?

— Ещё больше информации.

Она аккуратно складывает листок к листку, стучит краем стопки по столу и поднимает на меня взгляд. Он какой-то больной и совсем безрадостный, словно она боится услышать что-то для себя неприятное.

— Дар? Скажи честно, только честно, пожалуйста. Почему Куприяновы меня отдали? Что ты сделал, что они пошли навстречу? — её голос понижается чуть ли не до шёпота.

Усмехаюсь.

— Эти люди не идут навстречу. Особенно если речь идёт о деньгах.

— О каких деньгах?

— Об очень больших, Маша. Тебе что-то известно о наследстве твоего деда?

Она поднимает руку к шее, на нежной коже я вижу отметину, которую оставил сам прошедшей ночью. Голову уносит, когда она рядом. Не рассчитал силу поцелуя, надо с ней нежнее.

Пальцы Маши нервно крутят цепочку. Золотое плетение поблёскивает.

— Наследство? — её глаза в шоке распахиваются. — Ну… дед всё оставил папе, насколько знаю.

— Нет, не всё. Вот столько он оставил папе, — показываю на пальцах совсем маленькое расстояние между большим и указательным. — А вот столько, — развожу руки со смешком. — Тебе. Наследовать ты, правда, это можешь только после трёх лет брака. Твой отец договорился с Куприяновыми попилить деньги. Между ними заключено соглашение и прописана неустойка в случае развода. Господин Кокшаров, рассчитывая на наследство отца, за своими деньгами не особо следил. Вложился не туда и прогорел. Так что твой папа в долгах, как в шелках, и деньги, полученные от Куприяновых — его спасательный круг.

А ты бы прожила три года в браке с Виктором, и они бы спокойно получили доступ к наследству. Тебя даже не обязательно ставить в известность. Куприяновы или отец подсунули бы тебе какую-нибудь доверенность на управление счетами, да вообще всем. Ты бы и подписала наивно. Если уже не сделала этого? Подумай? Хотя нет… я сам узнаю. Ничего, если не помнишь.

Так вот ты и знать бы не знала, сколько денег тебе принадлежит единолично. Одно хреново — Виктор прямо на свадьбе прокололся. И ты сбежала. Хотя, по его мнению, должна была проглотить измену. И, видимо, глотать в течение трёх лет любые последствия его выкрутасов. Посчитал, раз его семья отстегнула твоему папаше круглую сумму, то он может творить всё, что захочет.

Пока я говорю, глаза Маши становятся всё шире и шире от шока. И ужаса. Настолько без радужные перспективы её несостоявшегося брака я ей обрисовал.

И отец оказался не любимым папой, а чужим дядей. Торгашом. Отдавшим дочь ради выгоды зажравшимся подонкам, наплевав и на её чувства, и на её желания, и на её будущее.

— А зачем ждать три года? — её голос дрожит. — Они могли бы прибить меня пораньше.

Логичный вопрос. Жаль, что в светлой и слегка наивной голове Маши он возник. Грустно, когда розовые очки разбиваются и осколки летят прямо в глаза.

— Э-э-э, нет, прибить не получится. В завещании деда прописано, что в случае твоей смерти или гибели все деньги расходятся по благотворительным фондам.

Маша вскидывает брови.

— Как ты это узнал?

— Почитал завещание.

— Откуда достал?

— Достал. Если надо, я и не такое достану, Маш.

— Тогда… как они согласились меня отпустить и дать развод? Ещё и ничего не потребовали с отца?

— Ну насчёт отца твоего я не в курсе. Может, Фёдору Петровичу и придётся что-то вернуть Куприяновым.

— Тогда ты? Ты что им дал?

Я делаю вдох и один долгий выдох, смотря на Машу. Она застыла вся в напряжении. Сидит с прямой спиной на краешке кресла, не дышит.

— А что я могу им дать, Маша? Что можно дать людям, которых интересуют лишь деньги?

— Ещё больше денег? — севшим от волнения голосом уточняет она.

А я лишь молча киваю.

— Но почему они согласились? — замечаю, как сильно она сжимает кулаки, её ноготки точно впиваются в мякоть ладоней.

Нервничает малышка. Неприятно ощущать себя товаром. Понимаю.

— Это бизнес. Там надо ждать три года. А тут бабки сейчас.

— Но это должны быть очень крупные бабки, — настойчиво давит Маша. — Сколько?

И я сдаюсь.

— Всё, что у меня есть.

— Всё? — в шоке переспрашивает она. — То есть… как всё? — мотает головой потрясённо. — Нет-нет… так не бывает. Всё?

— Ну, почти всё, — усмехаюсь.

Маша зажмуривается и продолжает мотать головой, отрицая услышанное.

— Нет-нет-нет-нет, Дар. Скажи, что это не так. Я не хочу, чтобы это было так.

— Но ты со мной. Куприянов даст тебе развод. Ты свободна, Маша.

— Ты меня купил, Дар. Это фактически сделка. Ведь ты мне никто. А никто не платит за чужого человека целое состояние. А ты заплатил. Ты купил. А я… я твоя игрушка.

Подхожу и опускаюсь перед ней на колени, глажу бёдра, беру холодные ладошки в свои руки. Несколько горячих слезинок капает на наши соединённые руки. Наклоняюсь и целую пальчики, прижимаюсь к ним щекой.

— Я за тебя всё отдал. И отдам ещё, если потребуется. Ты не игрушка. Просто потому, что я не покупаю такие дорогие игрушки. Я ещё не сошёл с ума.

Маша смотрит на меня своими бездонными глазами. В них слёзы. Кончик носа покраснел. Дыхание у неё судорожное, она дрожит, спрашивая:

— А кто я, Дар? Кто?

Ответ на этот вопрос я для себя определил уже давно:

— Ты моя любимая.