Анфиса

Через неделю звонок с незнакомого номера застал Анфису в кабинете врача. Она пришла на осмотр, хотя делать это ей очень не хотелось, да и морально тяжело было оказаться в узком коридоре, заполненном женщинами на разных сроках беременности. Вид этих будущих мам слишком ярко напоминал ей о том, что не случилось у нее, хотя было так близко. Отец предлагал попить препараты, но Анфиса, разумеется, отказалась:

— Если я не смогу справиться с этим без таблеток, то на что я вообще тогда гожусь?

«Сейчас я бы не отказалась», — думала Анфиса, угрюмо глядя на пол, чтобы не зыркать глазами по сторонам и не демонстрировать свою зависть к этим женщинам.

Когда подошла ее очередь, она с облегчением закрыла за собой дверь кабинета и на секунду привалилась к ней спиной, словно боялась, что кто-то из беременных ринется следом.

— С вами все в порядке, Анфиса Леонидовна? — спросила гинеколог, заметив ее маневр.

— Д-да… все в порядке… душно просто… — пробормотала Анфиса, подходя к столу и садясь.

— А выглядите не очень, — заметила врач, открывая ее карточку.

— Мало сплю, — буркнула Анфиса, и в этот момент в сумке затрезвонил мобильный. — Извините, пожалуйста, мне нужно ответить, это срочно, — извиняющимся тоном попросила она, едва взглянув на экран. — Да, слушаю.

— Анфиса Леонидовна Жихарева? — спросил мужской голос, и у нее внутри почему-то стало холодно.

— Да, это я.

— Меня зовут Игорь Евгеньевич Мамонтов, я веду дело о пропаже вашего супруга Большакова Григория Алексеевича.

— Да-да… я слушаю. — Сердце заколотилось сильнее.

— Вы не могли бы через час подъехать в городской морг? Знаете, где это?

— Могу. Знаю, — механически ответила Анфиса и сбросила звонок.

В кабинете повисла такая тишина, словно вообще все звуки в мире пропали. Анфиса смотрела прямо перед собой и совершенно не понимала, что сейчас делать — продолжать визит к врачу, вставать и выходить из кабинета, ехать в морг сразу или позвонить родителям…

— Анфиса Леонидовна, — вплыл, наконец, в ее сознание голос врача. — Что-то случилось?

— Да… нет… я не знаю… — невпопад отозвалась Анфиса, вставая. — Я потом… в другой раз… мне надо… — И она выбежала из кабинета, так ничего и не объяснив врачу.

Она не стала звонить родителям, рассудив, что они вряд ли смогут чем-то помочь, а сочувствие ей не требовалось, да она и не привыкла ждать от них подобного. Кроме того, Анфиса боялась, что вместо каких-то слов поддержки мать снова начнет жаловаться на Олесю, а слышать сейчас о сестре хоть что-то она никак не хотела.

«Ладно, ничего, — думала она, шагая в сторону трамвайной остановки. — Сама справлюсь, в конце концов, это ведь может быть и ошибка… Скорее всего — ошибка, просто у Гриши довольно стандартная внешность… конечно же, это не он, а я попусту дерну родителей. Это не может быть Гриша, это какой-то чужой. Незнакомый человек, а меня вызвали просто потому, что так положено».

До самого здания, где располагался морг, Анфиса отгоняла от себя все дурные мысли и пыталась сосредоточиться на том, что произошла ошибка. Ей словно становилось немного легче от этой выдуманной мантры, и она повторяла и повторяла ее про себя — «нет, это не Гриша, это не может быть Гриша», и так буквально сотни раз, как будто никаких других мыслей в голове не осталось.

У входа ее окликнул высокий худощавый мужчина в серых брюках и таком же свитере под накинутой на плечи кожаной курткой:

— Извините, пожалуйста, вы не Жихарева?

— Жихарева, — замедляя шаг, подтвердила Анфиса. — А вы, простите..?

— А я вам звонил. Следователь Мамонтов.

Анфиса кивнула.

— Паспорт позвольте, пожалуйста, — протянул руку следователь, сунув под мышку папку, которую крутил до этого. — Там на входе все равно спросят. — Она отдала паспорт. — Представляете процедуру опознания?

— Только в кино видела… морга не боюсь, я врач…

— Если бы это помогало, — негромко вздохнул следователь. — Ну, идемте, Анфиса Леонидовна.

Они долго шли по пустому гулкому коридору, по обеим сторонам которого располагались секционные залы, до тех пор, пока не уперлись в закрытую тяжелую дверь без вывески. Мамонтов постучал, и дверь со скрипом открылась, явив взгляду Анфисы темноватое помещение с рядами холодильных камер. Мрачная темно-зеленая краска на стенах и мутноватый плафон на потолке только усугубляли ужас, вдруг охвативший Анфису, — оказывается, то, что она помнила о морге со времен студенчества, и то, как это выглядит в подобной ситуации, — это совершенно разные вещи.

— Входите, Анфиса Леонидовна, — пригласил Мамонтов, и она, сделав шаг, замерла посреди комнаты перед накрытой простыней каталкой, на которой угадывалось лежащее тело. — Сейчас не волнуйтесь, просто посмотрите внимательно и скажите, не узнаете ли вы покойного. Саша, открывай.

Санитар убрал простыню, и Анфиса с трудом заставила себя взглянуть. В тот же момент ей показалось, что мутный плафон на потолке поехал куда-то вправо, а сама она совершенно не чувствует ног и вот-вот рухнет на пол. На каталке лежал Гриша… ее Гриша, только… мертвый.

— Почему… — хриплым голосом спросила она, чувствуя, как Мамонтов подхватил ее под локоть и удерживает в вертикальном положении. — Почему он… синий?

— Тело пролежало в воде около пяти суток, может, больше, — сказал следователь. — Вы узнаете его?

— Да… — еле выдавила Анфиса. — Это мой муж… мой Гриша… видите, у него там… под ключицей… родинка? — Она мотнула головой в сторону каталки, стараясь больше не смотреть на труп мужа.

— Понятно, — вздохнул Мамонтов и развернул ее лицом к двери. — Накрывай, Саша, мы закончили. Идемте, Анфиса Леонидовна, протокол опознания составим и подпишем.

— Вы идите в комнату отдыха, там сейчас никого, — пробасил за их спиной санитар. — И, Мамонт… чаю сделай горячего, а то дамочка тебе ничего не подпишет, отрубится вот-вот. Чайник на тумбочке.

Следователь крепко взял Анфису за руку и повел за собой все по тому же гулкому коридору. Она шла как во сне, совершенно не понимая, куда, зачем и с кем идет. Мамонтов остановился перед дверью, взялся за ручку и нажал вниз, посторонился и впустил Анфису в небольшую комнатку, где стоял продавленный диван, узкий, как пенал, шкаф для одежды, письменный стол и тумбочка, на которой примостились одноконфорочная электрическая плитка и электрический чайник.

— Присаживайтесь, Анфиса Леонидовна, — указав рукой на диван, предложил Мамонтов, закрывая дверь. — Надо дух перевести, с мыслями собраться… примите мои соболезнования.

— Спасибо, — автоматически отозвалась Анфиса, опустившись на диван. — А когда… когда я смогу его забрать?

— Вскрытие сегодня сделают, заключение о причине смерти получим… если ничего криминального, то послезавтра.

— А… а если…

— Тогда чуть подольше будет. Но на первый взгляд смерть не криминальная, — щелкая кнопкой чайника, сказал Мамонтов. — И простите, скорее всего, самоубийство. В кармане записку нашли, но проверить мы все равно обязаны.

— Записку? — ухватилась Анфиса. — А что там? Покажите мне!

— Саму записку не могу, она в деле, а копию… — Мамонтов открыл свою папку, вынул листок с черно-белым отпечатком. — Вот. Посмотрите, это точно почерк вашего мужа?

Анфиса взяла листок и уставилась на него, не в силах сфокусировать взгляд — строчки прыгали, буквы не складывались в слова. Но в том, что это написано рукой Гриши, она совершенно не сомневалась, это его острые буквы с четко выраженным наклоном влево… Когда же ей удалось прочесть несколько написанных предложений, она подняла глаза на внимательно наблюдавшего за ней следователя и проговорила:

— Это самоубийство, Игорь Евгеньевич, можете мне поверить.

— Как вы это поняли?

— Я психиатр… судебный психиатр, если точнее. А мой супруг состоял на учете в психоневрологическом диспансере с подросткового возраста и скрывал это от меня. Я узнала его диагноз только после того, как он пропал.

— Но это точно его записка? Почерк его? — забирая из ее рук листок и вглядываясь в него, уточнил Мамонтов.

— Почерк его, видите — характерный наклон букв влево, так обычно правши не пишут, левши в основном. Но мой муж одинаково хорошо владел обеими руками, развил этот навык, чтобы в операционной было удобнее…

— Это что же — он хирургом работал с таким диагнозом? — удивился следователь.

— С каким — «таким»? — неприязненно спросила Анфиса. — Во-первых, я вам диагноз не называла, во-вторых, приемная комиссия института не нашла оснований для отказа. А в-третьих, до последнего времени болезнь не давала вообще никаких проявлений, кроме совершенно безобидных, таких, что даже я, врач-психиатр, принимала за особенности характера.

— Погодите, Анфиса Леонидовна… я же не хотел вас как-то задеть или обидеть, просто никогда не слышал, что так бывает.

— Вы можете навести справки в больнице, где Гриша работал, вам там расскажут, что как хирург он был безупречен.

— Да я же не сомневаюсь… — Мамонтов вынул из тумбочки две кружки, критически их осмотрел и на всякий случай протер салфетками, прежде чем налить чай. — Давайте-ка вот чайку выпьем. — Он протянул кружку Анфисе. — У Сани всегда замечательно вкусный чай заварен, он пакетиков не признает.

Этот нехитрый пассаж про чай сбил Анфису, она умолкла и взяла протянутую кружку, поднесла к лицу и вдохнула аромат — он оказался потрясающим.

— Это какая-то трава? — спросила она, и Мамонтов покачал головой:

— Нет. Это такой сорт чая, Сашке кто-то привозит. Попробуйте, он действительно вкусный.

Анфиса сделала осторожный глоток и невольно зажмурилась — чай оказался потрясающим, такого вкуса она не пробовала никогда.

— Очень вкусно…

— А что я говорил? — обрадовался Мамонтов, садясь со своей кружкой за стол. — Сашка разбирается… Анфиса Леонидовна, давайте все-таки продолжим, я понимаю, что тема не самая приятная, но у нас нет выхода…

— Спрашивайте, я в порядке, — пробормотала Анфиса и сделала еще глоток. — Записка написана Гришиной рукой, судя по всему, ему никто не мешал, буквы ровные, строчки аккуратные… хотя… как иначе, у него все в жизни было размерено, аккуратно, по линейке… А текст… это типичное проявление его заболевания — многословность, сбивчивый текст.

— А там что-то есть про «последнюю каплю» — не знаете, о чем он?

Анфиса опустила голову и почувствовала, что сейчас заплачет. «Последняя капля»… Конечно, она знала, о чем написал муж, но не могла подобрать слов, чтобы рассказать это постороннему человеку.

— Понимаете… мы ждали ребенка… — начала она, запинаясь и чувствуя, какую боль причиняет каждое произнесенное слово. Она говорила об этом с чужим мужчиной — о том, что не могла обсудить даже с матерью. — И все было хорошо… но Гриша настаивал, чтобы я ушла с работы раньше положенного, мы не нуждались в деньгах, он просто хотел, чтобы мне было легче. И потом… я работаю в таком месте, где может случиться что угодно, а Гриша как будто чувствовал… наверное, его болезнь давала ему возможность улавливать какие-то вибрации, которых мы, душевно здоровые, не слышим. Если бы я прислушалась и согласилась… — Она закрыла руками лицо и пробормотала сквозь слезы: — Если бы я согласилась, сейчас они оба были бы живы… и Гриша, и наш сын…

— Я вам очень сочувствую, — негромко произнес Мамонтов, касаясь ее локтя. — Если хотите, можем перенести эту беседу на другое время, когда вам будет полегче.

— Полегче? — повторила Анфиса, убирая руки от лица и удивленно глядя на следователя. — Вы думаете, в моей ситуации настанет время, когда будет «полегче»? Как это? Как вообще такое возможно? Я потеряла сразу и сына, и мужа — разве мне может стать полегче?

Мамонтов поднялся, отошел к стене с небольшим прямоугольным окошком под самым потолком, через которое в полуподвальное помещение почти не проникал дневной свет, и, заложив руки за спину, принялся покачиваться с носка на пятку.

— Да, вы, наверное, правы, — сказал он наконец. — Мне вот не стало полегче в общепринятом смысле. Но боль стала менее острой, не такой невыносимой, как в самом начале. Так что в каком-то смысле я могу об этом рассуждать.

— А… что случилось? — спросила Анфиса и тут же прикрыла рот ладонью: — Ой, простите… это не мое дело…

— Ну, я ведь сам начал. Пять лет назад у меня погибли жена и дочь. Вот так — утром вышли из дома живые и здоровые, а через пару часов мне позвонили… авария, пьяный водитель, машина всмятку, обе погибли мгновенно, наверное, даже понять ничего не успели, не испугались… — Мамонтов повернулся к ней. — И я тоже сразу ничего не понял. И долго еще не мог понять, принять… Ну, как это — вот же в квартире их вещи, игрушки дочери, духи жены на комоде в спальне, халат ее висит в ванной. Что значит — их нет и никогда больше не будет? И вот прошло пять лет, их нет по-прежнему, и я не смирился, а как будто привык. Приезжаю на кладбище, а чувствую себя так, словно это временно, пройдет еще несколько лет, все изменится, они снова будут со мной.

Он умолк и опять отвернулся к стене, поднял голову, как будто хотел разглядеть что-то за окном. Анфиса потрясенно молчала, глядя ему в спину. Пять лет… и человек жив, ничего с ним не случилось, работает, каждый день видит чужое горе и пытается помочь тем, кто жив…

— Игорь Евгеньевич, извините меня, пожалуйста, — глуховато проговорила она. — Свое горе всегда кажется огромным и неподъемным…

— Нет, все в порядке. Это я что-то расслабился… Так что, продолжим или перенесем? — Мамонтов снова повернулся к ней, и Анфиса увидела, что он совершенно овладел собственными эмоциями и снова стал таким, каким был всего за десять минут до этого разговора.

— Давайте продолжим, — произнесла Анфиса. — Что я должна подписать?