Анфиса

Похороны Гриши она почти не помнила. Ей пришлось везти его тело в родной город на Урал, так настояли его родители, и Анфисе не осталось ничего, кроме как подчиниться.

На поминках свекровь, обняв ее, негромко сказала:

— А теперь ты должна устроить свою жизнь заново, Анфиса. Гришу не вернешь… а ты молодая, у тебя еще все может быть — и семья, и ребенок. Наверное, грешно так говорить, но, может, даже лучше, что с ребеночком… так вышло все. И это не твоя вина, а моя.

— Вы-то при чем тут? — не поняла Анфиса, у которой перед глазами все как будто было затянуто мутной пленкой, через которую угадывались только силуэты людей, очертания мебели и внутреннего убранства кафе, где проходили поминки.

— Я должна была тебе сказать. Я вообще не должна была позволить состояться этой свадьбе, чтобы не ломать твою жизнь. Но Гриша… я видела, как он счастлив, как он влюблен… Я видела, что он совсем нормальным стал, что его болезнь отступила, вот и понадеялась… — Свекровь всхлипнула. — А надо было все тебе честно рассказать.

— Это ничего не изменило бы, — тихо произнесла Анфиса. — Я ведь его тоже любила…

— Но вы могли… ты могла бы как-то поберечься, чтобы…

— Ну, теперь-то уж что… ребенка нет. И Гриши тоже нет, — сказала Анфиса бесцветным голосом.

Она совсем не плакала, не проронила ни слезинки ни на кладбище, ни за столом, слушая скорбные речи родственников и друзей Гришиных родителей. Ее мать с отцом на похороны не поехали — семья переживала новую драму Олеси, и Анфиса особо не рассчитывала на сочувствие и поддержку, понимая, что Гришу уже не вернешь, а вот будущий малыш сестры должен родиться здоровым и нормальным, а значит, Олеське нужны вся родительская забота и внимание. Но она уже давно привыкла обходиться без этого, как и без существенной родительской помощи. Она была взрослая и самостоятельная, все могла и умела сама — так привыкли считать в их семье с момента рождения Олеси.

Вернувшись в Москву, Анфиса сделала то единственное, чем могла занять голову и душу в тот момент — начала писать диссертацию и совершенно растворилась в работе. Она пропадала в институте, занималась экспертизами, вела больных в клинике, словом, делала все, чтобы свободного времени совсем не оставалось.

Свадьбу сестры проигнорировать не удалось. Анфиса не очень хотела принимать участие в этом вынужденном спектакле, где все артисты совсем не рады своим ролям. Олеся тяжело переживала свое состояние, большую часть времени проводила в постели, капризничала сильнее обычного, а ее будущий супруг Стас, хоть и кружил вокруг нее, выглядел растерянным и не совсем понимающим, что происходит.

Родители заняли привычную позицию — вот деньги, делайте, что хотите, главное, чтобы были соблюдены приличия и ребенок родился в браке. Мать Стаса тоже не была в большом восторге от будущей невестки, Анфиса это поняла сразу, как только познакомилась с ней. Разумеется, основная часть хлопот легла именно на Анфису, как та ни старалась избежать этого. Но отец вдруг накануне свадьбы решил, что им с матерью необходим отдых, и они отправились в санаторий, Олеся, понятное дело, ничего сама решать не могла и не хотела, так что все хлопоты по организации торжества взяли на себя Стас, его мать и Анфиса, которой родители и передали крупную сумму денег.

Еще большую сумму они позже отдали Олесе, и она въехала в свою квартиру в Новых Черемушках вместе с уже законным мужем Стасом, оказавшимся на поверку хорошим, спокойным парнем, непонятно что нашедшим во взбалмошной, капризной и ни к чему не приспособленной Олесе.

Спустя три месяца у них родился Антошка — замечательный малыш, но все заботы о нем легли на Стаса и его мать, а Олеся впала в послеродовую депрессию, слонялась по квартире неумытой и лохматой и совершенно не обращала внимания ни на сына, ни на мужа.

Анфиса рвалась поговорить с сестрой, но родители опять строго-настрого запретили ей вмешиваться, как не вмешивались и сами, предпочитая дать Олесе денег и не вникать в проблемы ее семейной жизни.

Разумеется, окончилось все это довольно скоро — Антошке исполнилось два года, когда Стас не выдержал и подал на развод. Ребенка он отсудил, и это было довольно странно, хотя и вполне, по меркам Анфисы, оправданно. Судья учла все — и то, что Стас работает и при этом много времени уделяет сыну, и то, что Олеся не имеет стабильного дохода, и то, что сыном почти не интересуется.

Стас, к всеобщему удивлению, после суда подошел к стоявшим на улице Анфисе и ее родителям и произнес:

— Я не собираюсь запрещать Антону общаться с вами. Вы можете видеть его в любой момент, забирать на выходные, если захотите. Можете приезжать, гулять, забирать из садика — делать все то, что делают нормальные родственники. Но Олесю я к сыну не подпущу.

Отец ничего не сказал, Тамара Андреевна только молча кивнула, а Анфиса, взяв Стаса под руку, отвела его в сторону:

— Ты это серьезно? Не передумаешь потом?

— Ты что? — удивился он, посмотрев на Анфису открытым взглядом. — Вы его родственники, это же не изменится. Вы его любите, он вас тоже — я зверь, что ли? Я хочу, чтобы Антон вырос в нормальной атмосфере, где никто никого не ненавидит и не поносит на чем свет стоит. У меня нет к вам претензий — почему я должен воспитывать в сыне ненависть к вам? Ты вообще с ним времени провела больше, чем его родная мать. Я же не могу лишить вас обоих этого общения.

Анфиса даже не знала, что сказать в ответ на этот эмоциональный монолог, потому просто сжала на секунду руки бывшего уже зятя, выпустила их и, отвернувшись, быстро пошла прочь, чтобы Стас не увидел, как она плачет.

После развода квартиру Олеся продала и на эти деньги поехала сперва в Америку, затем в Японию — искать себя и заниматься саморазвитием. Родители опять не сказали ни слова, Анфиса же давно взяла за правило не вмешиваться в жизнь сестры — как и просил отец.

Она с удовольствием забирала племянника из детского сада, водила в секцию плавания и на футбол, оставляла ночевать у себя в субботу, смотрела вместе с ним мультфильмы и читала книги. Мальчик отвечал ей совершенно искренней любовью, бежал к ней обниматься, а на каждый праздник обязательно рисовал картинку или делал какую-то открытку. Анфиса хранила все это в большой коробке, как, наверное, делала бы, будь у нее собственный сын.

Личная жизнь не то что не устраивалась — она просто сошла на нет, как будто Анфиса похоронила все свои надежды тогда, вместе с Гришей, на кладбище в далеком уральском городе, куда она даже не могла поехать в тот момент, когда хотелось.

Мужчины обращали на нее внимание — она была яркая, видная, ее невозможно было не заметить, но общаться с кем-то Анфиса отказывалась наотрез. В ее лице появилось что-то такое, что мгновенно объясняло каждому потенциальному кандидату в ухажеры — нет, здесь ловить нечего. Она от отсутствия личной жизни не страдала совершенно, заполняя пустоту племянником и работой.

Достаточно быстро Анфиса Жихарева защитила и кандидатскую, и докторскую диссертацию, получила признание среди коллег как хороший судебный психиатр, умевший разобраться во всех тонкостях и дать верное заключение. Ее уважали и побаивались, хотя на работе она всегда была ровной, спокойной и даже улыбчивой. Но за этой легкой улыбкой окружающим всегда чудилась какая-то тщательно скрываемая трагедия, прикасаться к которой Анфиса наверняка не позволила бы никому.

И только маленький Антон совершенно не считался с ее прошлыми несчастьями — он просто был в ее жизни, заставляя Анфису оживать и испытывать эмоции. Она очень любила проводить время с племянником и в такие моменты чувствовала себя даже счастливой.

Сестра не приезжала, хотя, как иногда рассказывала Тамара Андреевна, изредка звонила родителям. Приехала она за это время лишь однажды, потребовала от Стаса свиданий с сыном, но он категорически заявил, что наедине встретиться с мальчиком Олесе не даст. Анфисе пришлось взять это на себя, и она приехала с Антоном к родителям.

Встреча была та еще… Разумеется, шестилетний Антон не помнил мать, которую видел совсем маленьким. Эта странная женщина, пахнувшая чем-то незнакомым, пытавшаяся его обнять и поцеловать, испугала его, и мальчик, вырвавшись из Олесиных рук, бросился к Анфисе с ревом и истерикой. Она подхватила его, обняла и попыталась успокоить, но Антон кричал:

— Пойдем отсюда! Пойдем! Я не хочу тут! Я хочу к папе!

Олеся, сидя на полу, с ненавистью смотрела на сестру, словно та была виновата в том, что сын считал ее чужой и никакие игрушки, никакие футболки и кепки, никакие диковинные сладости не смогли убедить Антона хотя бы обнять ее.

— Мы, пожалуй, поедем, — сказала Анфиса, стараясь не смотреть на Олесю.

— Я что, не могу с сыном побыть? — зло спросила та. — Перлась в такую даль — и даже полчаса пообщаться не дадут? Я его мать, между прочим!

— Вспомнила! Ты же видишь, он не хочет, — негромко произнесла Анфиса, прижимая к себе вздрагивающее от рыданий тельце племянника. — Ты сейчас свое эго потешишь и уедешь, а он останется.

— Я, может, с собой его хочу забрать! — с вызовом заявила Олеся, поднимаясь на ноги, и тут Антон, словно почувствовав что-то плохое, завыл еще громче.

Анфиса инстинктивно отступила к двери, и тут, наконец, сочла необходимым вмешаться Тамара Андреевна:

— Никуда ты его не заберешь! Игрушку нашла? А где ты была, мать, целых четыре года, а? Явилась на все готовое?

— У меня и в Токио все готовое! — огрызнулась Олеся, обескураженная, однако, таким поведением матери — обычно Тамара Андреевна занимала ее сторону. — Я, между прочим, замуж вышла!

— И что — теперь ребенок готовый нужен? Муж-то новый в курсе, что он есть у тебя, ребенок-то?

— Мама! Ну, конечно, он в курсе! Мы пока не обсуждали вопрос о переезде Антона к нам, но…

— И нечего обсуждать! — перебила Тамара Андреевна, удивив Анфису этим решительным настроем. — Он здесь вырос, у него прекрасный отец! И выброси из головы свои мысли, Антона тебе никто не отдаст!

— Ну, это мы еще посмотрим! — заявила Олеся. — Я мать и имею право…

— Никакого права ты не имеешь! Ребенок по решению суда должен жить с отцом, и он останется жить с отцом, потому что Стас прекрасно о нем заботится! Я лично пойду по всем инстанциям, если потребуется, и добьюсь, чтобы тебе вообще запретили к нему приближаться!

В голосе Тамары Андреевны было столько решимости, что Анфиса ни на секунду не усомнилась — мать так и поступит, а если будет необходимо, то и все свои и отцовские связи задействует, но Олеську родительских прав лишит.

Это было очень неожиданно и для сестры, та, видимо, не рассчитывала на подобный прием, привыкла считать, что родители будут исполнять любой ее каприз. Но сейчас речь шла о судьбе шестилетнего мальчика, совершенно не знавшего эту женщину, привыкшего, что у него нет мамы, но есть папа, тетя Фиса, дед и две любимые бабули, и их заботы и любви ему хватало с лихвой.

Анфиса в какой-то момент испытала даже что-то похожее на жалость к непутевой Олеське — очень трудно наблюдать, как рушатся твои иллюзии. Но потом это прошло — мать была права, Антон не игрушка, чтобы сперва отказаться от него, а потом начать тянуть к себе в тот момент, когда захотелось.

— Мы пойдем, — твердо сказала Анфиса и вышла в прихожую.

За ней последовала и мать, тяжело дышавшая и старавшаяся изо всех сил держать лицо. Не говоря ни слова, она погладила по голове Антона, затихшего на руках Анфисы, и, неожиданно, саму Анфису, которой этот жест объяснил все, что чувствовала мать, лучше любых слов.

Уже сидя в машине, Анфиса перевела взгляд на племянника, скорчившегося на заднем сиденье:

— Антоша, все в порядке?

Мальчик вздохнул и кивнул:

— Да… А почему бабуля сказала, что эта тетя — моя мама?

— Потому что это так и есть, — тоже вздохнула Анфиса.

— Но я не хочу с ней жить. — Антон снова накуксился, собираясь зареветь.

— Так, а вот это прекрати! — велела Анфиса, высовываясь между сидений. — Тебя никто не отправляет жить с ней.

— Пообещай! — потребовал племянник.

— Антон, я не могу тебе что-то обещать, потому что такие вопросы решает твой папа.

— Но ты меня не отдашь? — настаивал он, и Анфиса твердо произнесла:

— Нет, Антон, я тебя не отдам. Ну что, поехали? Папа ждет, наверное.

— Поехали, — кивнул племянник.

Олеся тогда уехала в Токио буквально на следующий день, обменяв билет и даже не попрощавшись с Анфисой.

На целых три года в семье воцарился мир и покой, а о визите Олеси никто словно бы и не вспоминал.