Глава 6

Мой родной город… Я выходил из здания аэропорта, со странным чувством. Именно здесь я прожил всю свою сознательную жизнь. Родился, рос, жил, умер… Этот город был всем для меня, и плохим, и хорошим. Тут я совершил свое первое преступление и сел в тюрьму, тут же я свернул с кривой дорожки и встретил любовь всей своей жизни. Здесь я хотел всё исправить, и отсюда же сбежал, пытаясь уйти от прошлого. И вот я вернулся.

Я снова был в своей парадной форме, потому что точно знал, куда я поеду едва выйду из самолета. Нет, не домой, показывать свои ордена и медали родителям. Они не оценят этого, не поймут — им всё равно. Сейчас я поеду к бабушке — к единственному моему родному человеку, котором я надеюсь до сих пор не безразличен. Я хочу, чтобы она увидела меня таким, поняла, что я исправился, и чтобы её душа наконец успокоилась. Я хочу, чтобы она мною гордилась.

Такси от аэропорта стоило дорого, но я не хотел ехать на автобусе, привлекая к себе не нужное внимание, поэтому без вопросов согласился на цену бомбилы.

Старенький «Москвич» скрипел подвеской с трудом набирал скорость на асфальте, а я, устроившись на заднем сидении, глазел по сторонам. Из полностью открытых окон дул ветер, вообще не справляясь с тем, чтобы охладить нагретый на солнце салон. Пахло пылью и бензином. И всё равно я наслаждался поездкой, вспоминая уже почти позабытые знакомые места.

— Из Афгана? — Таксист, как и почти все его коллеги, что в прошлом, что в будущем, не смог сидеть молча.

— Да. — Односложно ответил я.

— Воевал значить… — Выдал заключение водила, как будто по мне и так это не было понятно — А вот скажи мне парень, нахрена вы там воюете? Чего вы туда попёрлись? Кому ваш социализм там нужен в этих горах? Вы же там с мирными воюете. По кишлакам «Градами» лупите, женщин и детей убиваете. Думаешь, орден надел — и герой? Да вы там просто оккупанты и каратели! И льготы вам за это ещё теперь положены. Мы тут в очередях за колбасой и мылом часами гниём, а вам всё на блюдечке? За какие такие заслуги? Лучше бы в своей стране порядок навели, чем хрен знает куда лезли. Я инженер, старший научный сотрудник, а вынужден таксовать, потому что у меня зарплата сто двадцать рублей, а какой-то рабочий, который только гайки крутить умеет, двести пятьдесят получает. Сыну джинсы купить не могу, магнитофон он хочет импортный, жена сапоги хочет нормальные, а нам только на пожрать хватает. А это быдло с восьмью классами образования кооперативные квартиры покупает, а мы в однушке уже десять лет живем, и очереди ждем на расширение годами, и хрен дождемся до пенсии. Где справедливость?

Я оторвался от окна, и посмотрел на лысеющий затылок таксиста. Мужику уже под сорок, щуплый, в очках. Он вывалил на меня весь этот словесный понос с такой злостью, будто лично я виноват во всех его бедах. Наверняка он считает себя несправедливо обиженным, считает, что все ему должны и обязаны. А ещё скорее всего, вечерами, запираясь в своей квартире, он слушает «Голос Америки». Сейчас, когда в стране начались перемены, и потихоньку в прессе начали появляться не только хвалебные оды передовикам производства, он решил, что настало его время — время гнилого, ненавидящего «совок» интеллигента.

— Ещё хоть слово скажешь, работать будешь не на джинсы для сына, а на новые вставные зубы и протезы — Оправдываться, злиться и ругаться с этим уродом я не стал — Твоего мнения гнида, никто не спрашивал, оно никому не интересно.

Салон мгновенно наполнила тишина. Таксист дёрнулся, словно его ударили. Потом резко повернулся ко мне вполоборота.

— Ты… Ты мне угрожаешь⁈

Я пожал плечами.

— Я тебя предупреждаю. Ни одна падла, не нюхавшая пороха и не знающая о чем говорит, в моем присутствии никогда не будет оскорблять тех, кто воевал.

Мужик нервно усмехнулся, но улыбка получилось кривой, его губы дрожали. Было видно, что такого ответа он не ожидал.

— Да я сейчас в милицию тебя отвезу!

— Вези. — Ответил я спокойно, без малейшего раздражения.

Таксист открыл рот, собираясь что-то сказать, но наткнулся взглядом на ордена и нашивки за ранения. Я продолжал смотреть на него совершенно спокойно. Не зло или агрессивно, я просто смотрел на него как на пустое место. Он быстро отвернулся обратно к дороге.

— Думаешь, самый крутой? Думаешь, я тебя боюсь?

— Думаю да. — Ответил я на его вопрос.

Таксист неожиданно ударил по тормозам, «Москвич» дёрнулся и остановился возле обочины.

— Всё! Вылезай! Немедленно! Не буду я тебя везти!

Я даже не изменил позы.

— Не хочешь везти, высаживай.

Мужик схватился за ручку двери, словно собирался выйти сам, но так и не решился. Потом обернулся. Я по-прежнему сидел на месте. Спокойный и расслабленный. До города от аэропорта было почти десять километров, и идти пешком, или ловить попутку я не собирался. Это ничтожество никакой агрессии у меня не вызывало, только отвращение.

— Ты чего сидишь?

— Ты хотел меня высадить. Высаживай.

— Сам выйти не можешь⁈

— Не хочу. — Я издевательски улыбнулся.

Таксист несколько секунд смотрел на меня, потом отвёл глаза. Видимо, представил себе, как будет вытаскивать из машины здорового десантника с боевым опытом и четырьмя орденами на груди. И видимо энтузиазма эта картина у него не вызвала.

— Псих контуженный… — Пробормотал он себе под нос. Затем снова завёл машину. — Ладно. Чёрт с тобой.

— Контуженный — Согласился я с ним — У меня и справка есть. И когда я тебе голову откручу и в задницу её тебе вставлю, мне за это ничего не будет. Льготы у меня, а ху…ли ты хотел?

Он вздрогнул как от удара, вжал голову в плечи но промолчал, остаток дороги он так и ехал, прикусив язык и не издавая ни звука. Только держался за руль так, что у него на руках побелели костяшки и время от времени поглядывал в зеркало. Даже не с опаской, а почти с ужасом. А я спокойно смотрел в окно на родной город, который становился всё ближе. Чем ближе мы подъезжали к знакомым кварталам, тем сильнее у меня колотилось сердце.

Вот старая школа. Вот гастроном, возле которого мы когда-то пацанами дрались район на район. Мелькнул сквер с облезлым, уже давно не работающим фонтаном. Казалось, ничего не изменилось, но при этом всё выглядело нереальным, как будто из старого, чёрно-белого кинофильма.

Наконец машина свернула во двор.

— Приехали. — Буркнул таксист, глядя вперед — Выходи.

Я молча бросил ему на переднее сидение мятую пятерку, забрал вещмешок и вышел наружу. Старый «Москвич» с визгом шин стартанул еще до того, как захлопнулась дверь, а я остался стоять посреди двора.

Старая панельная пятиэтажка выглядела именно такой, какой я её помнил. Серые стены, облупившаяся краска на балконах, покосившиеся лавочки возле подъезда, кривые тополя, посаженные ещё лет двадцать назад. На одном из балконов на втором этаже сушилось бельё. Бабушкин балкон. Я смотрел на него несколько секунд. Жива… До этого момента я почему-то боялся думать об обратном, слишком много времени прошло, слишком многое могло случиться. В прошлой жизни она умерла, когда я сидел в тюрьме, и я даже не знал, где она похоронена.

Я поправил ремень вещмешка, одёрнул китель и медленно пошёл к подъезду. Поднимаясь по лестнице, я вдруг поймал себя на том, что волнуюсь сильнее, чем перед многими боевыми выходами. Тогда всё было просто. Есть задача, есть враг, есть оружие, а сейчас я не знал, что скажу, когда откроется дверь.

Остановившись на площадке второго этажа, я несколько секунд смотрел на знакомую дверь. Потом глубоко вдохнул и нажал кнопку звонка.

За дверью послышались шаркающие шаги, медленные и тяжёлые. Сердце у меня застучало ещё сильнее. Щёлкнул замок, потом второй, дверь приоткрылась на несколько сантиметров, на сколько позволяла цепочка.

На меня настороженно смотрела маленькая седая старушка в старом халате и очках. Несколько секунд она молчала, потом нахмурилась. Наверное, увидела военного в форме и решила, что я ошибся квартирой, или ещё хуже.

За последние годы люди в форме ничего хорошего ей не приносили. То участковый приходил, то оперативники, то инспектор из детской комнаты милиции, то ещё какая-нибудь сволочь, разыскивающая её непутёвого внука.

— Вам кого? — осторожно спросила она.

У меня вдруг пересохло во рту.

— Бабушка…

Она вздрогнула и снова внимательно посмотрела на меня. На секунду её взгляд стал растерянным.

— Серёжа?..

Я от подступившего к горлу кома говорить не мог, просто кивнул, и вдруг увидел, как у неё задрожали губы.

— Серёжа… — Она произнесла это совсем тихо, будто боялась, что ей показалось.

Секунду она смотрела на меня, не верящими глазами, а потом на удивление быстрым движением скинул цепочку с двери, распахнула её, а потом шагнула вперёд и обняла меня. Крепко, настолько крепко, насколько вообще могли обнимать её старые руки.

— Господи… Живой…

Я осторожно обнял её в ответ. Она выглядела хрупкой, и я не хотел сделать ей больно, и только сейчас понял, насколько сильно боялся этого момента. Боялся опоздать, боялся увидеть чужих людей в этой квартире, боялся, что уже некому будет сказать всё то, что я собирался сказать последние два года.

Она плакала. Тихо, по-стариковски, без всхлипываний. Слёзы просто текли по её морщинистым щекам.

— Живой… Господи, живой…

— Прости меня, бабушка. — Наконец с трудом выдавил я из себя. Я не ожидал, что будет так тяжело.

Она подняла голову.

— За что?

— За всё. — Я опустил взгляд. — За то, какой сволочью был. За милицию, драки, за то, что грубил тебе, за то, что нервы мотал. И самое главное за то, что исчез и не писал.

Последние слова дались тяжелее всего, потому что написать я мог. Хотя бы одно письмо, хотя бы пару строк, но не написал. Сначала было не до того, а потом просто стало стыдно и страшно. Последний раз, когда мы виделись, перед моим бегством, она сказала, чтобы я больше не приходил. Я боялся, что она до сих пор не хочет меня видеть и слышать про меня.

— Я думал, ты меня ненавидишь.

Она смотрела на меня так, словно услышала какую-то глупость.

— Дурак ты Серёжа! — И неожиданно погладила меня по щеке, как в детстве. — Разве можно внука ненавидеть?

Я почувствовал, как в горле встал ком.

— Я столько всего натворил…

— Натворил. — Кивнула она головой.

— И тебя обижал.

— Обижал. — Вздохнула бабушка. — Только ты живой вернулся, а остальное переживём.

Мы ещё несколько секунд стояли на пороге обнявшись, потом бабушка вдруг спохватилась.

— Что же я тебя в дверях держу? Заходи скорее.

Я переступил порог квартиры. Той самой квартиры, из которой когда-то выходил злым, наглым пацаном, уверенным, что весь мир ему что-то должен, а вернулся спустя годы уставшим и много повидавшим мужиком, в теле девятнадцатилетнего старшины с четырьмя орденами, тюрьмой и чужой войной за плечами, и одним единственным желанием — чтобы самый близкий человек меня наконец простил. И похоже, она простила меня ещё до того, как я успел попросить прощения.

На кухне почти ничего не изменилось. Тот же старый холодильник в углу, тот же круглый стол, накрытый потёртой клеёнкой и буфет с посудой, которую я помнил ещё ребёнком. Бабушка суетилась возле плиты, то и дело украдкой поглядывая на меня, словно боялась, что я сейчас исчезну.

На столе быстро появились жаренная картошка, солёные огурцы, хлеб, чайник и какие-то конфеты, которые она вытащила из буфета. Было видно, что сладости она берегла, откладывала наверное на какой-то праздник, но сейчас она выставила их на стол почти с гордостью, не сожалея. У меня аж сердце сжалось от жалости, при виде этой картины. Я смотрел на еду, и понимал, что последний раз ел ещё в утром в Казани, но есть почему-то не хотелось.

Мы сидели друг напротив друга и какое-то время молчали, потом я начал рассказывать. Сначала осторожно, потом всё подробнее, пока не рассказал почти всё. Меня как будто прорвало. Я рассказал про ту историю с ювелиром, про то, как меня пытались заставить участвовать в ограблении, про свой страх, про то, что не хотел снова становиться преступником, про побег из города. Потом рассказал про армию, учебку, Афганистан. Я без утайки рассказывал ей про войну. Про погибших товарищей, про то, как впервые увидел смерть совсем рядом, про то, как сам чуть не умер. Многое я опускал, некоторые вещи старому человеку лучше не знать, но главное рассказал честно, без прикрас.

Иногда бабушка задавала вопросы, но в основном просто слушала и плакала, тихо вытирая глаза уголком платка.

— Господи, Серёжа… Да что же тебе пережить то пришлось…

— Сам виноват во многом. — Опустив голову я смотрел на стол.

— Нет. — Решительно ответила бабушка — Не во всём.

Я только пожал плечами, спорить я с ней не хотелось. Я думал иначе, а у неё была своя правда. Искать сейчас кого-то виноватых кроме себя я не собирался. Когда я наконец замолчал, за окном уже начинало темнеть. Бабушка долго сидела неподвижно, потом тяжело вздохнула.

— А я ведь думала, что ты погиб Серёжка.

Я поднял голову.

— Почему?

— Потому что ничего не знала. Совсем ничего. — Она снова достала платок. — Сначала милиция ходила. Постоянно ходила. Всё спрашивали, не появлялся ли ты, где находишься, кто с тобой общается.

Я поморщился. Ничего удивительного.

— Потом другие начали приходить. — Секунду помолчав продолжила бабушка.

— Какие другие?

— Не знаю. Молодые, наглые. — Бабушка нервно сжала платок. — Один раз трое пришли, спрашивали про тебя. Где живёшь, где скрываешься, когда появишься.

Я почувствовал неприятный холодок, пробежавший по спине. Знал я, кто это были, и что они могли сделать с этой хрупкой старушкой, чтобы узнать, где я прячусь…

— И что ты им сказала?

— Что не знаю. — Бабушка тяжело вздохнула — А что я ещё могла сказать?

— Они поверили?

— А что им оставалось? — Она невесело усмехнулась. — Только один сказал, что если я соврала, то они мне квартиру сожгут, и меня заодно вместе с ней.

Я сам не заметил, как сжал кулаки, и заскрипел зубами. Твари! Они посмели угрожать моей бабушки! И наверняка она говорить так же, как и я не всё. Там наверняка были и другие угрозы, были оскорбления… Похоже, некоторые старые знакомые не заслуживают того, чтобы я про них забыл, даже если они сами уже про меня не вспоминают.

— Больше не приходили?

— Нет. Наверное решили, что ты действительно пропал.

Некоторое время мы молчали, потом я всё-таки задал вопрос, который откладывал с самого приезда.

— А что родители? Как они?

— Пьют. — Бабушка сразу опустила глаза.

Я только тяжело выдохнул, другого ответа я, честно говоря и не ожидал.

— И что, всё так плохо?

— Гораздо хуже чем раньше. — Она снова заплакала, на этот раз сильнее. — Они совсем пропали, Серёжа. Совсем. Они приходят иногда сюда, деньги просят, вещи таскают. Тоже угрожают, обещают дверь сломать, а меня в дом престарелых отправить. Радиоприёмник хотели забрать, медали дедовские, они ведь серебряные… Телевизора то у меня уже давно нет, тоже забрали. Как-то в дверь позвонили, я открыла, отец твой цепочку топором разрубил, они меня оттолкнули и забрали…

Я почувствовал, как внутри начинает закипать злость. И эту дичь творили мои родные мать с отцом⁈

— Это же моя дочь внучок… моя родная дочь… — Бабушка закрыла лицо руками, её плечи затряслись. — Где я ошиблась, Серёжа? Что не так сделала? Почему всё так получилось?

Я пересел на соседний табурет и осторожно обнял её за плечи. Ответа у меня не было, да и не могло быть, некоторые вопросы вообще не имеют ответов. Я и сам не мог себе представить того, что она говорила.

Так мы и сидели. Старая женщина, всю жизнь пытавшаяся спасти разваливающуюся семью, и её внук, который только сейчас начал понимать, насколько тяжёлой была её жизнь.

Разговаривали мы до самой ночи. Вспоминали деда, соседей, моё детство, какие-то смешные истории, которые я давно забыл. Постепенно тяжёлые разговоры закончились, и на душе стало немного легче. Когда часы показали далеко за полночь, бабушка решительно поднялась со стула.

— Всё. Спать.

— Я могу в гостиницу. — Тоже поднялся я.

— Даже не думай! — Она посмотрела на меня так строго, что я невольно улыбнулся. — Места тебе не хватит, что ли?

Через несколько минут мне уже стелили на старом диване в маленькой комнате. Я снял китель, аккуратно повесил его на спинку стула и подумал, что ведь впервые за два года ложусь спать не в казарме или палатке, не в самолёте или в гостях, а дома. По-настоящему дома.