Глава 11

Адель

Девушка, подошедшая к Эмиру, посмотрела на нас с удивлением. Мне кажется, она тоже знает, кто мы на самом деле, как и те агашки, которые странно глазели на нас.

Мы — белые вороны. Черные овцы в стаде. Нежеланные гости. Нас не хотят здесь видеть, хотя Эмир сказал, что они предвидели наш приезд.

— Скажи маме, что я сейчас подойду, — просит Эмир девушку

Я украдкой наблюдаю за тем, как уголки ее губ вздрагивают в улыбке и она проводит пальцами по его предплечью. Он не обращает на это внимания, а смотрит н анас.

— Сейчас выйдут женщины. Пожалуйста, постарайтесь не попадаться на глаза моей маме и бабушкам. Вы в нашем доме. Обойдемся без скандала.

— В мой дом ты пришел без приглашения и устроил скандал. И Асанали больше нет, — обиженно бросила ему мама, из-за чего я сильно сжала ее руку.

Что она говорит? Зачем усугубляет наше и без того шаткое положение? Я просила маму держать себя в руках, но она слишком импульсивна.

В глазах Эмира вспыхивает злость, а по моему телу бегут мурашки. В этот момент я осознаю, что он терпит мою маму только из-за меня. Если бы мы не были знакомы, плевать он хотел на нас, как например, его брат, который все это время смотрит в нашу сторону, но не подходит.

Керим меня пугает. Он хоть и похож на папу больше Эмира, но что-то в нем отталкивает. Впрочем, и он нас не жалует.

— Надеюсь, мы поняли друг друга, — говорит Эмир.

— Мы тебя услышали, — отвечает мама.

— Мама, — шепчу ей, предостерегая от необдуманных шагов.

Эмир пропускает ее слова мимо ушей и оставляет нас. Я провожаю его взглядом и мне не хватает кислорода, когда та девушка нагоняет его и что-то говорит. А еще я думаю о том, что они с Керимом видели отца, смогли с ним проститься, а мы с Сарой нет. И эта боль останется с нами навсегда. Все наши счастливые воспоминания о детстве и юности перечеркнуты правдой.

Смотрю на большой особняк Алиевых. Большая, красивая, ухоженная территория, над которой поработал ландшафтный дизайнер. Туи, голубые ели, цветы, газон, беседка. Не сомневаюсь, что внутри дом огромный, просторный, светлый. Значит, вот, где папа проводил выходные. Каким он был здесь? Похожим на отца, которого мы знали, или совсем другим?

Как и сказал Эмир, из дома начали выходить женщины. Увидев Жаннат, мама растерянно посмотрела на меня и сжала мою ладонь. Сара же стояла воды в рот набравши. Она очень чувствительная и эту ситуацию переносит тяжелее. Даже папа говорил, что я сильнее, а Сара нежнее.

— Пойдемте, встанем вон там, — указываю рукой на пышную голубую ель. Людей очень много и я надеюсь, что на нас никто не обратит внимания. Ну как никто? По крайней мере не осведомленные. Остальные будут молчать.

Через несколько минут во дворе яблоку негде упасть и слышен гул из голосов. Но потом все вдруг резко замолкают, а я встаю на цыпочки, чтобы хоть что-то разглядеть.

Тело папы, оберунтое в белые саван, выносят из дома и кладут на деревянные носилки — табут, накрытый черной тканью с золотистой вышивкой.

Мужчины встают перед носилками, закрывая его от женщин. Когда имам произносит первые слова заупокойной молитвы — жаназа-намаз — все вокруг погружается в тишину. Мама отпускает наши руки и делает шаг вперед, но потом резко останавливается, опускает голову и закрывает лицо ладонями.

Мы с Сарой держимся за руки. Тихо плачем, глотая слезы, боль, обиду.

Я знаю, что Эмир с Керимом впереди. Мужчины. Наследники. По мусульманским законам женщины всегда стоят позади и не ездят на кладбище. Я так мало всего знаю об этом, потому что это первые похороны в моей жизни. Моя первая и самая большая потеря.

До меня долетают обрывки фраз, сказанных имам. Он спрашивает, не осталось ли за папой долгов перед кем-то из присутствующих. Я знаю, что по обычаю, если кто-то заявил о наличии долга, родственники должны здесь же пообещать закрыть его.

Все молчат, что значит, мой отец никому не должен. Но несколько человек, находящихся в этом доме, знают, что это не так.

После жаназа-намаза имам возносит дуа за папу, прося у Аллаха прощения его грехов и милости. Все — и мужчины, и женщины поднимают руки на уровне груди ладонями вверх. Я смотрю на свои трясущиеся пальцы и только сейчас окончательно понимаю, что это конец.

Через час тело папы предадут земле, он останется только в наших воспоминаниях. А мое последнее — как его лицо искажено страхом, болью и шоком, а я пытаюсь донести, что между мной и Эмиром ничего не было.

Когда имам заканчивает читать дуа, все проводят ладонями по лицу со словами «Ауминь.» А еще через несколько минут мужчины поднимают табут и несут к его воротам.

Я вновь беру Сару за руку, переплетаю наши пальцы. Она смотрит на то, как уносят папу, ее губы дрожат, по щекам текут слезы.

— Папа, — шепчет она еле слышно. Голос хриплый, простуженный. — Папочка.

— Сара, нам надо держаться. Нам нельзя привлекать внимание, — объясняю ей тихо.

Но Сара уже не меня. Она выдергивает свою руку и бежит за носилками, расталкивая толпу локтями.

— Сара! — кричу ей вслед.

— Папа! Папочка! Не забирайте его! Папочка! Подождите.

Я бегу за ней, прорываясь сквозь незнакомых людей, пока не вижу свою сестру за забором в окружении незнакомых мужчин. Она сидит на коленях у табута, который мужчины поставили на брусчатку, когда услышали девичьи крики.

— Папа. Папа. Я даже не смогла с тобой попрощаться…

У Сары сдали нервы. Она водит ладонями по ткани, громко всхлипывает и бормочет, как в бреду.

— Папочка, не уходи. Как мы без тебя? Они даже не дали нам с тобой попрощаться.

Подбежав к сестре, я склоняюсь над ней и пытаюсь поднять.

— Сара, идем. Вставай, — беру ее за руку, но она одергивает ее. Поднимаю глаза и в панике ищу знакомое лицо. Замечаю. Эмир по ту сторону от носилок, но идет к нам, чтобы помочь.

Его взгляд обжигает. Отвожу свой, но чувствую, как все остальные прожигают нас с сестрой насквозь.

Это скандал! Это немыслимо!

— Девочки, — слышу голос матери позади. Сейчас будет взрыв.

В этот момент рядом с нами вырастает Керим. Наклонившись, он берет Сару за предплечье, резко тянет вверх и поднимает на ноги. Она пошатывается, а он грубо вручает ее мне и глядит так холодно и гневно, что мне хочется сквозь землю провалиться.

— Забирай ее и валите отсюда, — стиснув зубы, шипит единокровный брат.

Испугавшись, я разворачиваюсь и вижу, как смотрят на нас женщины, стоящие у открытых ворот. Из всех я узнаю только папину жену. У нее каменное выражение лица, но ее ненависть я даже на расстоянии чувствую.

Между тем, мужчины водружают табут с телом отца в катафалк. Кто-то из них громко оповещает, на каком кладбище его похоронят. Туда поедут только мужчины, ведь женщинам запрещено.

Кто-то берет меня за руку, я оборачиваюсь — это Эмир. Мои губы дрожат от волнения, сердце бешено колотится, в ушах звенит.

— Пошли, — на глазах любопытной толпы, он ведет нас вдоль высокого забора.

— Адель. Сара, — за нами бежит мама.

— Прости, Эмир, — все, что могу сказать я, но он молчит. Это молчание убивает.

Мужчина вытаскивает из кармана брелок, нажимает на кнопку, после чего раздается характерный писк. Эмир открывает заднюю дверь черного джипа и велит нам садиться. Мы без лишних вопросов подчиняемся ему. Даже мама.

Я мысленно молю, чтоб он посмотрел на меня, чтобы где-то во взгляде промелькнула прежняя теплота, маленькая искорка надежды…И он, будто прочитав мои мысли, смотрит мне в глаза, но в его взоре лишь глыбы льда. Кажется, в этот момент он возненавидел нас также, как Керим c Жаннат.

Рядом с Эмиром оказывается мужчина примерно его возраста. Он быстро садится за руль, не посмотрев назад.

— Отвези их, куда попросят, брат, — Эмир отдает ему ключи от машины.

— Сделаю. Езжай и не волнуйся.

Он бросает на нас последний взгляд, по которому я понимаю, что больше мы никогда не увидимся. Истерика Сары была последней каплей, и с этого момента он не допустит позора для своей семьи.

Эмир захлопывает дверь и идет в сторону дома. Я смотрю ему вслед, судорожно вздыхаю и опускаю голову. Я так хочу проснуться от этого ночного кошмара — только бы ничего это не было в реальности.

Сара плачет и прижимается к маме. Она молча смахивает слезы с лица, молчит и гладит дочь.

Почему я ощущаю себя предательницей? Не только из-за своих чувств к Эмиру, но и потому что не встаю на сторону мамы, хоть и очень люблю ее.

В тот же вечер у Сары поднимается температура. Мы живем с ней в одном гостиничном номере, но я вызываю маму.

У нас нет лекарств, поэтому я выбегаю в девять вечера на улицу в поисках аптеки. Оказавшись на свежем воздухе, я обнимаю себя руками и иду по дороге, к светящемуся зеленому кресту. Меня саму колотит, кажется, этот ужас никогда не закончится, будто кто-то опустил тумблер и выключил для нас солнце.

Покупаю градусник, жаропонижающее, спрей для носа, леденцы для горла и холодную воду. Ее я выпиваю по пути в отель, потому что сильно мучает жажда и я жадно выпиваю все за минуту. Вот также и моя душа, как и эта пустая бутылка, опустошена. Даже на донышке ничего не осталось.

Вернувшись в номер, вижу, что Сару лихорадит, она горит и бредит во сне, зовет отца и разговаривает с ним. Мама дает ей таблетку, помогает запить водой, после чего садится рядом, плачет и прикладывает ее ладонь к своей щеке.

— Сара, если папа позовет тебя с собой, не иди. Не иди за ним.

— Мама, что ты говоришь? — я трогаю ее за плечо, пытаясь привести в чувство. Она поднимает красные, воспаленные глаза, в который я вижу по-настоящему животный страх за своего детеныша.

— Когда я была маленькой, у меня была подруга в детском доме. Из тех детей, от кого не отказались родители, а погибли. И вот она заболела и ее забрали в медпункт. Мы с девочками как-то побежали ее тайком навестить и увидели, что медсестра и воспитательница в панике бегали вокруг нее, она бредила, что ее зовет мама. Она очень хотела к маме, — она шмыгает, закрывает глаза и по щекам бегут две прозрачные полоски.

— И…— нервно сглотнула я, — что случилось с этой девочкой?

— Она умерла. Ее увезли в больницу, но она не выжила. Потом старшие девочки нам сказали, что Вера умерла от воспаления легких. Напугали нас, что если мы увидим покойника и он позовет нас собой, мы не должны идти.

— Мама, — я сажусь рядом с ней на корточки и глажу ее колени, — иди к себе, хорошо? Тебе надо поспать и отдохнуть. Я побуду с Сарой, дам ей лекарство.

— Я не могу ее оставить. Она вся горит.

— Мы же взрослые девочки, — рисую на лице подобие улыбки. — Мы справимся.

С горем пополам удается убедить маму. Я сама довожу ее до номера, помогаю лечь и только хочу выключить ночник, как она останавливает меня жестом и говорит, что боится сейчас темноты.

Они обе сломались, а я пока держусь, хотя не знаю, на сколько меня хватит. У меня нет больше сил, но я не могу позволить себе раскисать. Не сейчас.

Вернувшись в номер, я проверяю Сару и замечаю, что она начала потеть. Вздыхаю с облегчением, ведь это хороший знак. Я ложусь на свою половину двуспальной кровати, выключаю свет, поворачиваюсь к ней и обнимаю. Знаю, что сейчас почти десять, но ночь, возможно будет долгой.

Мой телефон вибрирует на прикроватной тумбочке, сообщая об одном входящем. Возможно, это всего лишь уведомление, но я все равно тянусь за ним и включаю.

Сердце несется галопом, а горло словно колючей проволокой сковывает. Это сообщение от Эмира:

«У тебя все хорошо?»