Глава 18

Адель

Выношу из дома коробку, заклеенную скотчем и передаю ее пареньку в синем комбинезоне и кепке, который грузит ее в грузовик. Уже не помню, что там, потому что не написала маркером, как это обычно делают при переезде. А все потому, что мы собирали вещи впопыхах, плакали, бросали то, что под руку попадется. Наша реальность жестока: новый хозяин дома — младший брат отца — дал нам две недели, чтобы вывести вещи.

Я звонила Эмиру и он искренне пытался нам помочь. Говорил с дядей, братом, матерью. Оплатил услуги юриста отца, который, кстати, ничего не смог сделать, потому что по закону дом принадлежит Маргулану Алиеву — нашему родного дяде, которому наплевать на племянниц. Кто мы ему? Правильно, никто.

Покидать таунхаус мучительно больно, ведь сюда нас привез папа, когда не было еще ни мебель, ни ковров, ни занавесок. Ничего. Только красивый, дизайнерский ремонт. И мы втроем его обставляли, ходили по мебельным магазин, покупали мебель, текстиль, технику. Папа сказал брать все, что понравится.

Папа…как же он мог так с нами поступить?

Эмир объяснил причины его поступка так, как понял их он. Его дядя молчит, как партизан. Но все мы понимаем, что он не сам все придумал. Cherchez la femme — Ищите женщину. И бойтесь ту, что в гневе. Ту, что ждала возможности отыграться за годы унижений.

Мы даже позвонили своей внезапно обретенной бабушке, которая предлагала нам общаться, но и она ничего не смогла сделать. Да, это была плохая идея — просить о помощи пожилую женщину, которая сама зависит от сыновей.

Ну что ж, спасибо, мама и папа! Вы преподали нам лучший урок в жизни. Никогда не согла— шаться быть любовницей, никогда не быть второй, никогда не обрекать своих детей на статус бастардов.

Умные люди поступили глупо, а мы с Сарой теперь разгребаем, потому что у мамы совсем опустились руки. И это еще хорошо, что папа оформил на нее две квартиры, которые он порекомендовал сдавать, а деньги копить на депозите в банке. Мама его во всем слушалась, поэтому сейчас у нее есть подушка безопасности.

Недавно она снова плакала и причитала, что в свое время, когда отец предлагал купить для нее небольшой бизнес — салон красоты или цветочный магазин — она отказалась с формулировкой: «Я ничего не понимаю в бизнесе, лучше я буду создавать уют для тебя».

И это еще один урок для нас с Сарой. Даже самый любимый и заботливый мужчина может в один миг исчезнуть из твоей жизни. Умереть, уйти, предать. Поэтому женщина должна рассчитывать только на себя.

— Я посчитала. Еще десять коробок, — сказала пареньку. Он кивнул, а я развернулась и пошла обратно.

В холле пересеклись с Сарой, которая везла большой чемодан с одеждой. А проходя мимо кухни, я услышала разговор мамы и Гульзиры, которая нас не бросила, а пришла помочь собрать утварь.

— Как же это бесчеловечно… — всхлипнула наша бывшая помощница. — Выгнать вас из дома, который даже не он покупал.

— А тут уже ничего не докажешь — кто и что покупал, — обреченно вздыхает мама и в этот момент мне ее очень жаль. — Асанали брал за наличные, а я ничего не знала. Я вообще ничего не знала.

Кажется, мама дошла до стадии принятия после отрицания, гнева, торга и депрессии. Жизни, которую подарил нам папа, больше нет, и она только сейчас начинает это понимать. Ей сорок шесть, но она ни дня не работала с тех пор, как стала жить с отцом. Мы уже обсуждали, что она может жить на деньги со сдачи второй квартиры. Когда она услышала сумму, ужаснулась, потому что привыкла ежемесячно тратить в два раза больше.

Да что она! Мы с сестрой всегда жили в достатке, и даже могли не работать. Но я очень люблю свое дело, мне всегда нравилось черчение, проектирование, архитектура. Что ж, теперь нам всем нужно затянуть пояса и жить по-другому.

— Вы на него обижены? — неожиданно спрашивает Гульзира и я замираю в ожидании ответа. Мне тоже интересно, что же скажет мама.

— Я? Нет. Не знаю. Я никому не говорила, но вы сейчас очень добры ко мне и к девочкам. Когда мы встретились с Асанали, ему было тридцать два. Он ведь первый обратил на меня внимание и предложил сходить куда-нибудь. Потом все у нас закрутилось и я уже не смогла остановиться. Я в него влюбилась, но знала, что он женат и жену с детьми не бросит. Так и сказал, — горько усмехнулась мама, — «Рауза, я тебя люблю, и оставим все, как есть, но супругу я не брошу. Если ты согласна — продолжим жить вместе».

— И вы согласились…

— А я уже забеременела. Когда на УЗИ сказали, что двойня, я ему позвонила, потому что он был по делам в Алматы. Вернулся на следующий же день, — в ее голосе слышится мягкая улыбка от нахлынувших воспоминаний. — На руках меня носил, все желания исполнял. Никто меня не любил, как он. Я же детдомовская.

— Ох, — тяжело вздыхает Гульзира.

— А девочек как любил! Ооой. Говорят, все мужчины хотят мальчиков, наследников. Но любят-то все равно больше девочек. Но, — пожимает плечами, — даже ради них он не бросил Жаннат. Однажды, правда, хотел, полетел поговорить с тестем. Вернулся злой. Тот человек когда-то подключил его к какому-то крупному тендеру, и Асанали уже не мог соскочить. Но я плохо в этом разбираюсь.

К горлу подступает мерзкая тошнота, мучительно стучит в висках и скручивает желудок. Мне так горько все это слышать. Горько за то, что этот любовный треугольник существовал и все об этом знали, кроме нас. В итоге — ни одного победителя, одни проигравшие. А мы с Эмиром стали заложники чужих грехов.