Глава 37

Эмир

Я приезжаю в этот дом только ради одного человека — бабушки. Она — пожалуй, единственный человек из всей семьи, к которому я тянусь сердцем. Ее нежность, забота, сказки по ночам отпечатались в памяти и на душе. И только она безусловно и безгранично любит и принимает меня таким, какой я есть.

Я приехал сюда за вопросами, но не к ажеке, а к деду. Он, конечно, начнет изворачиваться, разыгрывать карту больного, давить на жалость, но мне уже нечего терять.

Дверь открыта, и когда я вхожу, то натыкаюсь на помощницу по дому, которая стоит в холле, прижимает груди тряпку и вслушивается в голоса, доносящиеся из гостиной. смотрит на меня испуганно и озадаченно. Я слышу громкие голоса и понимаю, что мама меня опередила.

— Моя мать приехала?

— Да, ругаются, — тихо, как мышь, говорит она и как только я оказываюсь в холле, убегает на кухню, потому что крики уже слышны на весь дом.

— Ну-ка пошла вон отсюда, — хрипел дед, будто задыхался. — Неблагодарная! И муж твой был такой же! И сыновья такими выросли.

— А кто меня такой сделал? Я — твой продукт! — кричала мама. — Твоя единственная дочь, которую ты полностью подчинил! Ты мне сказал, что Рашид взял деньги, а он их не брал. Ты избил его и угрожал, что его сестру изнасилуют. А мне говорил совсем другое. Заставил поверить, что он меня бросил ради твоих денег!

— Не было такого!

Его высокий, дрожащий и резкий голос бил по нервам. Каждое слово вытекало изо рта с влажным шипением и сочилось змеиным ядом. Он был и остался удавом.

— Было! И Асанали также подчинил. Но он оказался хитрее тебя.

— Был бы хитрее, не согласился бы на тот тендер, — закряхтел Заман. — Ради тебя это все устроил, чтоб он из семьи не ушел.

— Да лучше бы ушел! — мама забилась в истерике и я услышал громкий звон. Кажется, разбилось что-то тяжелое.

— Истеричка!

— Лучше бы мы развелись, еще когда я узнала про его токал и дочерей. Но из-за тебя, из-за твоего шантажа мы ничего не смогли сделать.

— И правильно, — выплюнул он. — Он был мне еще нужен здесь. Хотя я уже не был нужен ему. Говнюк. Пробился наверх благодаря мне и собирался кинуть. Ну ничего, я крепко держал его за горло, пока он не сдох.

— Деньги, деньги, деньги! Когда ты уже нажрешься, а? — столько ненависти в этих словах.

— А ты что, дурная, плохо живешь?

— Я бы все отдала, чтобы родиться в другой семье и у другого отца! Я могла бы жить лучше, счастливее. Если бы не ты!

Повернув голову, замечаю на лестнице бабушку. Она стоит, цепляясь за перила так крепко, будто от этого зависит вся ее оставшаяся жизнь. Ее пепельные бледное почти прозрачное лицо напряжено, губы сжаты в тонкую нитку, подбородок чуть дрожит, словно она сдерживает что-то — не то крик, не то молитву. Седые волосы ажеки выбились из-под платка. Её хрупкая фигура казалась совсем маленькой, а в глазах застыл мучительный испуг. Я знаю, как она устала от деда, хоть и не разу об этом не обмолвилась. Но он, как вампир, вытянул из нее всю жизнь и энергию, и я уверен, что она бы давно ушла от нее, но он держал ее рядом с собой, как держал всех нас.

— Ажека, — позвав ее, я подошел к ней и взял за руку, помогая спуститься.

— Балам, — сухими дрожащими пальцами она провела по моей щеке. — Я спала и проснулась от криков.

— Ты жила, как принцесса! Пока все голодали. Я тебе все дал! Неблагодарная дура! — взревел дед.

— А ты знаешь, как я живу последние тридцать пять лет? Ты же видел, что я не люблю его. Видел, как мне плохо. Знал про его токал! И ты ничего не сделал!

— Тебя послушать, я во всем виноват!

— Ну хватит! — бабушка молниеносно меняется в лице и сильно сжимает мою ладонь.

Дед, сидевший в кресле поворачивается к нам полубоком и его испещренное морщинами лицо выглядит как высохшая глиняная маска. Кривые обветренные губы подрагивают, а рука тянется к черной, лакированной трости.

— А, пришел, — недовольно бурчит дед. — Тоже сейчас начнет жаловаться, какой он несчастный.

— Не начнет, — возражаю ему, не повышая голос. Я знаю, как его раздражает, что меня трудно вывести из себя. — Я услышал все, что хотел.

Мой голос ровный, с нажимом. Ни агрессии, ни суеты — одна только уверенность, выверенная, ледяная, как шаг по тонкому льду, когда ты точно знаешь: не провалишься.

— Что ты там услышал, иттын баласы? (дословно — сын собаки).

— Не смей его трогать! — выйдя чуть вперед, бабушка закрыла меня с собой и в этот миг дедушка бросил в нее свою трость, но она, будто покорившись маленькой женщине, упала к ее ногам. Дед просто не рассчитал свои силы. Вернее, он стал таким немощным, что никто и ничего ему больше не подчинялось. И это его страшно бесило, выводило из себя, доводило и без того расшатанную нервную систему и больное сердце.

И вдруг он сплевывает на дорогой персидский ковер, поднимается, как может, чтобы выплеснуть свой яд, но в следующую секунду медленно заваливается вбок, подобно деревянной марионетке, чьи нити оборвались одним рывком.

Я бегу к нему, ловлю и падаю вместе с ним на диван. Просто рефлекс и странная мысль: почему сердце не сжалось? Почему я не позволил ему упасть, разбиться исчезнуть?

Мама вскрикивает и замирает, закрыв лицо ладонями. Я же смотрю на то, как дед бьется в конвульсиях. Тяжело, уродливо, с хрипами, будто из него выходит сам шайтан.

Изо рта вытекала слюна и мы втроем наблюдаем, как он, подобно поверженному зверю, хрипит и цепляется за пропасть. Только дальше — пустота.

— Аллах — прошептала бабушка, схватившись за край круглого столика на котором когда-то стояла китайская ваза. Теперь ее не было, но на чуть дальше на полу валялись осколки.

Когда тело обмякло, в доме стало необычайно тихо. Ни мать, ни бабушка не плачут. Только часы на стене тикают с глухим упрямством, отсчитывая последние мгновения жизни и власти.

Глядя на застывшее, белое лицо аташки, я вдруг понимаю: нет боли и нет ужаса от его смерти. Только обволакивающая, темная пустота.

И в груди — ни тоски, ни жалости. Лишь преступное облегчение и мысль: «Наконец-то».

Я плохой и нелюбимый внук. Я свидетель режима, не помнящий ни одной ласки и похвалы от патриарха. Я — тот, кого он лишил настоящего отца, семьи, где мать и отец любили бы друг друга, где моя жизнь, возможно пошла совсем по другому пути.

Но что есть, то есть. Это карма.

В дверях появляется домработница, нарушаю недолгую тишину. Ее громкое: «Ой бааай» заставляет бабушку повернуться и сказать без спешки и паники: «Вызывай скорую». Женщина, всплеснув руками, снова убегает, оставив нас одних.

— Папа? Папа? — позвала моя мать, когда я положил деда на диван, а сам встал рядом.

— Он умер.

Это была первая смерть, которую я видел. Папа скончался в больнице, а дед на моих руках.

Какая ирония — умереть на руках внука, которого он никогда не жаловал. Теперь все встало на свои места и я понял, почему наша жизнь сложилась вот так, а не иначе. Более того, до меня, наконец, дошло, чем он держал папу и не разрешал им с мамой разводиться.

Слабость. Она везде и во всех нас. Мой отец, несмотря на его ум и власть, принял все правила игры, позволив тестю шантажировать себя, играть, как фигурой на шахматной доске. В итоге он погряз во лжи, которую мы разребали лопатой.

Я повторяю судьбу папы, хотя во мне и не течет его кровь. В этом есть нечто сверхъестественное, хоть я технарь и не верю в эзотерику, астрологию и прочую чушь. Но я смотрю на факты, а они не лгут.

Мама, как я понял из разговора с дедом, пыталась бороться, но билась о глухую стену. А после и сама все сделала в лучших традициях своего отца. И сейчас она стоит на коленях возле дивана, закрывает ему глаза и плачет. Я не могу залезть к ней в голову и прочитать ее мысли. Жалеет ли она? Чувствует ли облегчение?

Бабушка все также молчит, остается пока только зрителем, хотя она прожила с ним так долго, что я не перестаю удивляться ее стойкости. Когда-то давно она рассказывала, что он был самым красивым и умным парнем на их курсе в аграрном институте, а преподаватели говорили, что он далеко пойдет. Так и вышло. Истинный комсомолец быстро пошел вверх по карьерной лестнице. И только Аллах знает, сколько людей полегло ради его цели.

Я вытаскиваю мобильный из кармана куртки и звоню брату. Он долго не берет трубку, а потом слишком резко откликается:

— Да.

— Приезжай к ажеке. Срочно.

— Я не могу. Что там?

— Дед умер.

Керим молчит, переваривает информацию и внезапно тяжело и шумно выдыхает.

— Как умер? Почему?

— Мы ждем скорую. Но мне кажется, повторный инсульт.

— Кажется?

— Я не врач. Просто приезжай.

Отбиваю вызов и убираю смартфон обратно. Все сейчас выглядит каким-то странным и неестественным. Рыдающая у изголовья своего отца мама, бабушка, опустившаяся на диван и смотрящая на умершего мужа.

— Ажека, — зову бабушку, которая гладит ноги деда.

— М, — поднимает на меня прозрачные глаза.

— Давай я отведу тебя в комнату.

— Нет, балам, — качает головой. — Я скорую дождусь, — судорожно вздыхает, сжимая его стопы. — Отмучился.

Отмучился и теперь перестанет мучить других, как бы цинично это не звучало.

Теперь этот большой дом погрузится в траур, а мы все на отлично сыграем роли скорбящих. Может быть, мама права и я стал слишком жестоким?