Глава 39

Тот же день, за несколько часов до трагедии...

Эмир

Утро пахнет кофе и тостами с клубничным вареньем. На кухне тихо, только ложка позвякивает о чашку, когда она мешает сахар. Я сижу напротив, смотрю на солнце, пробивающееся сквозь занавеску, и понимаю, что этот уют — не мой. Я в нём как гость, который задержался дольше положенного.

— Тебе бутерброд сделать? — спрашивает Инжу, не глядя на меня. Голос привычный, спокойный.

— Не надо, я не голоден.

— Сегодня снова придешь поздно? — вздыхает.

— Вечером встречаюсь с Рашидом.

— А, — коротко издает жена, — это из-за него рассорились наши мамы?

Поднимаю на нее хмурый взгляд и она замолкает, поджав губы.

— То, что между нашими мамами сейчас происходит — их дело, — твердо говорю я. — Рашид на днях улетает домой. Я встречаюсь с ним, чтоб попрощаться.

— Как знаешь, — пожала плечами Инжу и продолжая есть, а у меня в груди всё тянуло.

Все эти дни я анализировал события прошлого и настоящего. Все эти «если бы», «а вдруг». Открывшаяся мне правда стала тем самым ледяным душем, который привел меня в чувство, показав, какое безрадостное будущее ждет меня, мою жену и моего сына, если я все оставлю, как есть. Я сделаю Инжу несчастной даже больше, чем сейчас. Она повзрослеет и возненавидит меня также, как моя мать ненавидела отца. А мой сын будет расти в атмосфере нелюбви, молчания и невысказанности. И это будет полностью моя вина.

— Нам надо поговорить, — вырвалось слишком резко.

Инжу смотрит на меня и в глазах ее совершенно неожиданно я не вижу ни страха, ни любопытства, ни злости, только усталость.

— О чём?

— О нас, — задерживаю дыхание, как перед прыжком в воду. — О будущем.

Она ставит чашку на стол. Секунда тишины — и я слышу, как сын возится в соседней комнате, что-то бормочет игрушкам. От этого звука сжимается сердце. Его я люблю по-настоящему, безгранично и безусловно. Ради него я держался все эти годы, ради него мы оба делали вид, что у нас семья.

— Ты ведь знаешь,— я не прячу взгляд, я хочу, чтобы она знала — я предельно честен с ней в эту минуту. Впервые позволяю себе сказать то, что годами крутилось внутри. — Я пытался. Я старался быть хорошим мужем, но всё вышло не так. Ты — прекрасная женщина, Инжу. Прекрасная мама.

— Но этого недостаточно, чтобы ты полюбил меня, да? — по ее лицу текут слезы, она откидывается на спинку стула и обнимает себя за плечи. Хрупкая такая, фарфоровая.

— Я не хочу врать дальше. Нам нужно решить, как жить дальше. Как безболезненно в первую очередь для тебя и для Рустема все устроить.

Слова повисли в воздухе тяжелым камнем, и только детский смех из комнаты чуть смягчил эту тишину, как напоминание, ради кого ещё держится этот дом.

Она долго смотрит на меня, пытаясь разглядеть в моем лице хоть малейшее сомнение. Но его не будет. Пальцы ее дрожат, она всхлипывает, но не встает и не убегает, как раньше.

— Я чувствовала, — говорит она наконец. — Это уже невыносимо. Ты все-таки уходишь к той другой, которую любил до меня?

— Нет. Я просто даю тебе и себе свободу.

Она поворачивается к окну, и свет ложится на ее щеку, выделив тонкие, блестящие слезы.

— Ты делал вид. Я тоже, — внезапно признается она. — Я всем говорила, что у нас все хорошо, что ты любящий, заботливый и как мне с тобой повезло. Но ты так и не стал тем мужем, о котором я мечтала.

— Прости. Ты должна знать,что я вас не оставлю, вы будете жить здесь, я вас обеспечу, не переживай. Я только прошу совместную опеку.

Она поднимает ладонь вверх, останавливая меня.

— Давай не сейчас. Ты и так много всего сказал. Лучше уйди, — шипит Инжу.

Из комнаты донесся звонкий смех сына, и я поймал себя на том, что в груди стало легче. Больно — но легче. Я кивнул, не находя слов.

Инжу снова берет в руки чашку и делает глоток, будто ничего не произошло. Только взгляд её стал твёрдым, взрослым, окончательно чужим.

Выйдя в коридор, я слышу , как в детской наш сын что-то напевает под нос. Приоткрыв дверь, вижу, что он сидит на полу среди игрушек. Подняв голову, он улыбается так легко, как только умеют дети.

— Пока, папа!

— Пока, Рустик.

Через несколько минут я вышел из лифта на паркинг. Каждый шаг к машине давался тяжело, как будто я оставлял за спиной не только дом, но и целую жизнь, которую больше невозможно вернуть.

***

Вечером мы встречаемся с Рашидом в кафе рядом с моей работой. Сейчас я уже не настроен враждебно и что самое интересное, мне хочется узнать о нем больше. Какая-то странная, почти преступная радость расцветает в душе от того, что у меня оказывается есть родной отец.

— Приезжай ко мне в гости, ладно? Я познакомлю тебя с женой и детьми, — говорит он воодушевленно.

— Она — американка? — поставив на блюдце белую чашку с чаем, искренне интересуюсь.

— Такая же эмигрантка, как и я, только из Узбекистана. Ее зовут Шахзода. Вообще я поздно женился, мы с ней познакомились на одном мероприятии для эмигрантов из СНГ. Она родила мне двух девочек. Они сейчас учатся в университетах.

— Постараюсь как-нибудь вырваться.

— А с сыном познакомишь? — с надеждой спрашивает Рашид. — Получается, мой первый внук.

— Почему нет? Можем завтра, как раз суббота.

— Отлично, — вздыхает он с облегчением и делает глоток кофе.

Небольшая пауза разбавляется шумом кафе и звоном посуды. И вдруг он говорит:

— Днем я встречался с твоей мамой. Мы поговорили.

Мне не совсем это нравится, поэтому я хмурюсь, но потом понимаю, что это их дело, они взрослые люди, у которых одна история на двоих. Я ведь не знаю подробностей о том, как развивался их роман. Вероятно, это тоже была яркая вспышка, раз мама согласилась с ним уехать на край света и ослушалась деда.

— И как?

— Ты знаешь, хорошо. Мы поговорили спокойно, многое прояснили и разошлись без скандала. Единственное, она попросила меня подействовать как-то на тебя, сказала, ты с ней не разговариваешь и не привозишь внука.

Делаю глубокий вдох и напрягаюсь. Мне не нравится, куда свернул наш разговор, поэтому я четко очерчиваю границы.

— Рашид, при всем уважении, но между мной и мамой все сложно не только из-за вас.

— Понял, — кивает. — В душу лезть не буду.

И снова между нами воцарилась неудобная пауза, после которой я спрашиваю:

— Любовь к ней долго проходила?

Он все понял и взгляд его изменился, стал глубже и печальнее. Он ведь поздно женился, долго жил один, строил карьеру. А теперь у него американская семья.

— Долго. Очень.

Ничего не отвечаю, а Рашид больше ничего не говорит. Как чертовски сложно устроена взрослая жизнь. Как много ошибок мы допускаем и как потом несем на себе тяжелый груз ответственности. Много-много лет.

В кармане звонит телефон. Извинившись, вытаскиваю мобильный и смотрю на дисплей. Незнакомый номер в такое время — это странно. Что-то щелкает за ребрами — предчувствие что ли. Я принимаю вызов.

— Да?

— Эмир? Эмир? — сквозь шум пробивается женский голос. — Эмир, это Сара.

Она плачет, задыхается от слез, а у меня разом сердце падает вниз.

— Что такое Сара?

— Адель говорила, мы можем позвонить, если помощь…— и снова ее плач режет слух, — нужна.

— Что случилось?

— Адель…мой бывший муж…он ударил ее ножом…— обрывистые фразы разрывают перепонки, я сдавлю корпус со страшной силой. — Мы одни в городе, мы никого не знаем. Меня не пускают.

— Что с ней? — огромный ком в горле мешает говорить.

И Сара снова плачет, так и не ответив.