Глава 5
Скорая приезжает быстро и фельдшер говорит, что нужна срочная госпитализация. Это инфаркт.
— Я поеду с ним, можно? Я — жена.
Она — его жена. 24 года она так себя называла.
Я быстро смотрю на Эмира. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но это не означает, что он не злится. Я не знаю, что творится в его душе, но я чувствую себя виноватой перед ним, хоть он ни в чем меня не обвинял. Но это он — первый, законный. А мы с сестрой — нет. Мы — дочери лжи, предательства, порока. Мы — вторая семья.
— Куда вы его везете? — спрашивает Эмир, когда фельдшер закрывает дверцы скорой.
— В кардиоцентр.
— Я знаю, где это, — говорю Эмиру, потому что он плохо знает город. Вообще не знает. — У меня машина вон там, — показываю в сторону ворот.
— Тебе нельзя сейчас за руль, — он идет к моей Тойоте, я семеню за ним. — Я поеду, ты подскажешь дорогу.
Я не спорю, потому что вся дрожу. Слезы высохли и лицо будто стянуто маской, глаза припухли, я то и дело шмыгаю.
— Адель, жаным, — за мной бежит наша помощница по хозяйству — Гульзира. — Что делать? А если Сарочка приедет?
— Пожалуйста, останьтесь дома, — прошу ее, собравшись с мыслями. — Саре я позвоню сама.
Гульзира обнимает и целует меня, а я сжав ткань ее футболки, еле сдерживаю слезы. Сев в машину, я сразу же настраиваю навигатор для Эмира. Он плавно разворачивается, как будто всегда водил мою машину, едет до шлагбаума и выезжает за пределы ЖК.
Мы едем молча, только слушаем подсказки виртуальной помощницы. Я вспоминаю, что так и не позвонила сестре, достаю телефон и набираю ее. Она поднимает с третьего гудка и беззаботно говорит:
— Да, дорогая?
— Сара, — голос дрожит, поджимаю губу. — Папу…забрали в больницу.
— Как забрали? — она паникует. — Почему? Что случилось?
Беспокойство нарастает, она такая же папина дочка, как и я. Бросаю взгляд на Эмира, который сосредоточен на дороге, и не смотрит на меня. Я ведь показывала сестре его фотографии. Она знает о нас.
— Я тебе все расскажу. Приезжай в кардиоцентр. Срочно. Я скину адрес.
Закончив говорить с сестрой, я не убираю телефон, а сжав его пальцами смотрю на дорогу и кусаю губы. Я не представляю, что делать дальше, где найти силы все пережить обрушившуюся на нас катастрофу.
— Я тоже должен позвонить брату, — говорит Эмир спокойно. — И маме. Ты же понимаешь, что я должен им сообщить? И они, скорее всего, приедут.
— Понимаю, — поворачиваю голову и встречаюсь с ним взглядом. — Твой брат знает о нас с Сарой?
Коротко кивнув, Эмир вздыхает и отвечает:
— Он мне про вас рассказал. Я приехал, потому что должен был лично убедиться. И я хотел увидеть тебя. В последний раз.
— Господи, — растираю ладонями лицо и ими же отвожу волосы назад. — Как такое могло случиться? Мы с тобой….
Я не могу продолжить. Слова острым комом застряли в горле. Мы с ним, что? Целовались, обнимались, дурачились на пляже, он катал меня на спине и кружил на руках.
— Мы не виноваты, — секундный взгляд на меня и снова на дорогу. — Мы не знали, кто мы друг другу.
Он так спокоен и серьезен, что мне страшно. Живые эмоции я видела только на Бали и в своем доме, когда он назвал папу трусом и предателем.
Нет, мой отец не такой. Я знаю его другим: любящим, заботливым, веселым. Помню, как в детстве он по очереди подбрасывал нас к облакам и ловил. Как мы ездили на море. Как он учил нас плавать и кататься на велосипеде.
А что помнит Эмир, если мне кажется, что с нами папа проводил много времени? Получается, мы с Сарой обокрали их с братом, отняли любовь и внимание отца?
— Меня мучает один вопрос, — неожиданно говорит Эмир. — Папа хоть раз говорил о своей родне? Он с кем-то вас знакомил?
Родня мамы и папы — запретная тема в нашей семье, которая никогда не поднималась.
Мама никогда не скрывала, что выросла в детском доме. Она знает только, что от нее отказались в роддоме.
Папу я один раз спросила, почему у нас нет бабушки и дедушки, и тогда он показал мне фотографии ажеки и аташки, которых он называл мамой и папой.
По древней казахской традиции «Немере алу» в полгода его, как первого внука, забрали бабушка с дедушкой у настоящих родителей, то есть у родного сына со снохой. Считалось, что у старшего поколения больше опыта в воспитании детей, они могут передать первенцу традиции и обычаи, а также помочь молодым родителям встать на ноги.
Папа рос с бабушкой и дедушкой до 14 лет в поселке, а после их смерти переехал в город к родным родителям. Но жизнь с ними не сложилась. Мама, которую он все эти годы воспринимал, как старшую сестру, хотела с ним сблизиться, но он очень скучал по своей ажеке, которая его воспитала. С отцом контакт был утрачен, как и с младшими братьями и сестрами.
Еще папа задавал себе вопрос: почему его отдали, а других — нет? Он съехал от них в 18, когда поступил в Институт Народного хозяйства.
— Нет, — качаю головой. — Я знаю, что его, как первого внука воспитывали бабушка с дедушкой, но родными родителями отношения не сложились. Папа, — произнесла это и осеклась, — рассказывал, что поругался с родителями и ушел жить в общежитие. Они не общались, насколько я поняла.
— Они общались. И до сих пор общаются, — опроверг отцовские слова и помрачнел. — Ажеке 76. Да, у них не идеальные отношения. Папа так и не простил, что она отдала его бабушке, но она до сих пор приезжает к нам. Папины младшие братья хорошо устроились благодаря ему.
— И ты их всех знаешь?
— Конечно, — кивает.
— Нам он сказал, что ни с кем не общается уже много лет. Попросил больше об этом не спрашивать.
Эмир не отвечает. Но я читаю его мысли, мы делим с ним одну боль на двоих. Я сама понимаю, что отец погряз во лжи, в которую сам и начал верить. Боюсь озвучить свою мысль, потому что никогда не думала о нем плохо.
Эмир, между тем, заезжает на парковку клиники и заглушив мотор, открывает дверь.Мы выходим с ним вместе и молча идем в больницу. Он впереди, я семеню за ним.
Через несколько минут мы пересекаемся с мамой, которая места себе не находит и говорит по телефону с папиным помощником. Дрожащим голосом рассказывает, где мы находимся, что папу готовят к операции и просит выйти на главврача, чтобы все прошло на высшем уровне.
Мы с Эмиром стоим за ее спиной и слушаем, какие распоряжения она дает. Столичная жена. Теперь я понимаю, что это значит. Одна — старшая — в Алматы. Другая — младшая — в Астане. Только зачем ему все это было нужно, если я видела, как он любил нашу маму? Он дарил ей цветы, целовал и обнимал, когда приходил с работы. Они относились друг к другу с нежностью.
А с законной женой он вел себя также? Каким он был с матерью Эмира, если предал ее?
К маме подходит врач, рассказывает, что папу забирают на экстренную операцию. У него инфаркт, сосуды забиты до предела, нужно действовать очень быстро. Он объясняет, что мама, как жена должна подписать документы — согласие на операцию и то, что она ознакомлена с возможными рисками и осложнениями.
— Конечно, я подпишу, — решительно говорит мама.
— Хорошо. Тогда нам нужна копия свидетельства о браке.
Мама открывает рот, но не знает, что сказать. И глядя на нее, я понимаю, что у нее нет свидетельства. Вот он и проявился унизительный статус второй жены, у которой нет никаких юридических прав.