Глава 6

Эмир

Согласие на операцию подписал я, как старший сын.

Отца сразу же увезли в операционную, а я совсем забыл позвонить брату.

Я просто в ступоре, не знаю, что делать дальше, как сказать матери.

В больничном коридоре стою поодаль от Адель и женщины отца. Они сидят на скамье, о чем-то перешептываются, плачут. Это меня тяготит.

Мимо меня пролетает девушка и я через несколько секунд я вижу свою вторую сестру — Сару. Они с Адель очень похожи, словно близняшки, но у Сары нет тех полюбившихся родинок на щеке и аура вокруг нее совсем другая. Несмотря на внешнее сходство, я не задерживаю на ней взгляда, а перевожу его на Адель, которая неожиданно поднимает на меня глаза, украдкой смотрит и тут же опускает их.

Я думаю о том, что мы сможем преодолеть это притяжение, сможем остыть, потому что потушили сегодня пламя. Сможем когда–нибудь.

Сара плачет, Адель держится и говорит сестре то, что она должна знать об отце…

В этот момент, будто прочитав мои мысли, звонит младший брат. Я поворачиваю за угол и на ходу принимаю вызов.

— Да?

— Ну что? Нашел его, узнал? — сходу заваливает вопросами. — Что он сказал?

— Он в больнице.

— Что значит — в больнице?

— Мы разговаривали, ему стало плохо. Инфаркт. Увезли на экстренную операцию.

Керим чертыхается.

— Я попросил тебя просто поговорить с ним, а не гробить, — бросает он со злостью.

— Да пошел ты, — цежу сквозь зубы. Мы никогда не были близки, не так как Адель и Сара. В последнее время, а именно после смерти деда, Керим слишком много себе позволяет, возомнив себя преемником. У того был властный, скверный характер и мой младший брат, похоже, далеко не уйдет.

Крепко стиснув челюсти, дышу через нос и надавливаю пальцами на ребро смартфона.

Во мне действительно зреет чувство вины за то, что я не рассчитал, за то, что пришел в дом его второй семьи, а не назначил встречу на нейтральной территории. За то, что влюбился в его дочь, а он об этом узнал.

Да и Адель быстро бы обо всем узнала, но мы бы договорились держать все в секрете. Я же, движимый злостью и обидой, впервые послушал не разум, а сердце. И вот результат.

— Я позвоню маме, — заявляю брату.

— Я сам ей все расскажу. Ты оставайся там и держи меня в курсе.

— Керим, я не твой подчиненный и не твоя шестерка. Тон сбавь и помни, кто из нас старший, — ставлю его на место и толкаю дверь, чтобы выйти на улицу.

Брат молчит, но я слышу, как недовольно сопит в трубку. Я не помню, когда мы стали отдаляться друг от друга. Детьми были дружны, играли вместе, потом появились разные увлечения. Я увлекся программированием, а его все чаще забирали к себе бабушка с дедушкой по маме. В семье шутили, что обычно первого внука любят больше остальных, а у нас аташкиным любимцем был Керим. Меня это нисколько не напрягало, я всегда чувствовал отстраненность деда в общении со мной, а вот ажека, наоборот, тянулась ко мне и нежно любит по сей день.

— Мы вылетим сегодня, самым ближайшим рейсом, — Керим пропускает мои слова мимо ушей. — Позвони, когда закончится операция.

Напряжение между нами только растет даже на расстоянии. Сбрасываю вызов и убираю мобильный в карман брюк. Хоровод безрадостных мыслей в голове вытягивает всю энергию. У меня в телефоне висят десятки сообщений от команды, а я впервые не могу сосредоточиться на решении задач.

Опустив голову, массирую пальцами переносицу. Нет ничего хуже ожидания и неведения. Сказали, операция предстоит долгая и если все пройдет хорошо, отца продержат несколько дней в реанимации. Он должен выжить, он же совсем молодой еще.

— Ты отлично плаваешь, — похвалил ее, когда она обогнала меня и вынырнула, отлично держась на воде.

Всплыв на поверхности, я вслед за ней быстро поднял очки для плавания. На ресницах Адель дрожали соленые, блестящие капли, солнце падало прямо на глаза, заставляя ее щурится и морщить нос.

— Меня папа научил. А тебя?

— Я занимался с тренером в детстве.

— Я знаю, что ты поддался, — разрезав рукой морскую гладь, она брызнула в меня и засмеялась. — Думаешь, я слабая, потому что девочка?

Я сделал в ответ тоже самое, и не заметил, как она ловко опустила очки, нырнула под воду и поплыла в сторону берега. Я рванул за ней, видел, как она двигается с грацией русалки и быстро догнав ее, поплыл рядом. Повернув голову влево, встретился с ней взглядом и протянул ей руку. Она улыбнулась и приняла ее, и коснувшись ступней дна, снова всплыла, потянув меня за собой.

В этот момент мои руки легли на девичью талию. Вода мне была по грудь, а ей — по плечи. Одной рукой я стянул с себя очки, бросил их в воду, она повторила мои действия один в один.

В карих глазах Адель плескалось солнце. Ничего похожего я в жизни не видел и не чувствовал. Притянув ее к себе, я дотронулся рукой до ее щеки и поцеловал в губы. Я долго ее не отпускал и тихо сходил с ума от того, что она сначала неуверенно обвила руками мою шею, а затем, скользнув пальцами вверх, провела ногтями по затылку и простонала.

— Эмир, — замираю на долю секунды, услышав ее голос, и оборачиваюсь.

Адель. Красивая, заплаканная, растерянная. И так тянет ее обнять в этот момент, что я ощущаю болезненную тоску, от которой остается только зверем завыть.

— Как твоя сестра?

Мы держимся на расстоянии, хотя по большому счету, прохожим совершенно все равно на нас.

— Плачет. Не верит до сих пор.

— Вы очень похожи. Кто старше?

— Я. Сара у нас очень ранимая.

— А ты сильная?

Я вижу в ее глазах то же, что раньше. Ничего не изменилось несмотря на правду. Она по-прежнему смотрит на меня так, что сердце скачет. Я уверен, Адель видит во мне то же самое — что моя влюбленность, а может, уже и любовь, никуда не делась.

Колесо судьбы сбило нас с ног и покатилось не по той дорожке. Мы ничего не выбирали. Мы не должны отвечать за грехи нашего отца. Но именно мы и ответим.

— Я не знаю, — пожимает плечами, шмыгает трогательно, касаясь ладонью щеки.

У меня в душе перемешалась нежность, боль, отчаяние. Поднявшийся ветер бьет точно кулаком в спину и играет в волосах Адель, принося запах сладкого парфюма. Он щекочет ноздри и дурманит голову.

Мы должны все это прекратить. Но я не могу.

— Ты позвонил своему брату? — спрашивает она после недолгого молчания.

— Да. Они с мамой прилетят сегодня.

— Так быстро?

— Первым же рейсом.

— Мне надо увезти свою маму, но я не представляю, как это сделать, — хрупкие плечи быстро взлетают и опускаются. Я ловлю каждое ее движение, но больше не имею права приближаться. — И что вообще делать? Как нам теперь быть?

Если бы у меня только был ответ, который она ждет. Я также растерян, но как мужчина не должен этого показывать. Да и вообще я никогда не показывал своих эмоций другим. Только ей, когда мы сближались.

— Нам, я имею в виду мне, тебе и твоей маме, нужно молчать о том, что было между мной и тобой. Понимаешь?

— Да.

— Ты не сказала сестре?

Поджимает губы и виновато опускает голову.

— Я показывала твои фотографии, когда прилетела. Мы с ней очень близки.

Тяжело вздыхаю и отвожу взгляд, цепляясь им за машины на парковке.

— Она тебя узнала. Но можешь не переживать.

Мы оба хотим сделать еще шаг вперед, оба боремся с желанием прикоснуться. Мне не нужно быть экстрасенсом, чтобы прочитать это в ней. Но я в отличие от нее не могу удержаться и все-таки приближаюсь.

— Никто из моих не знает. И не должен узнать.

— Стыдишься? — с горечью смотрит и говорит. Укол в самое сердце.

— Нет, — хмурюсь. — Хочу тебя защитить. Вина за отца полностью на мне, я это понимаю.

— Нет. Нет! — твердо повторяет Адель и ее лицо — такое серьезное, строгое, когда она пытается меня переубедить. Эти брови домиком, вздернутый нос, прикушенные губы — я все это буду помнить.

— Ты маленькая еще и не понимаешь.

— Я не маленькая. Мне двадцать три.

— Ты не знаешь мою семью.

От нового порыва ветра она вздрагивает и обнимает себя за плечи. Загорелое лицо и шея напоминают о трех днях. Мы будто побывали с ней в параллельном мире и вернулись в суровую реальность, которая очень жестоко спустила нас с небес на землю.

— Скажи мне, что с ним все будет хорошо. Что он вернется.

— Все будет хорошо, — обещаю то, чего не знаю. Но понимаю — ей нужно это услышать от меня.

В сумке Адель, перекинутой через плечо, звонит телефон. Она роется внутри, достает его и поднимает на меня глаза.

— Сестра. Ищет меня, наверное.

— Иди.

— А ты?

— Я буду здесь. Потом подойду.

— Хорошо.

Она оставляет меня на улице и я, смотрю вниз, на длинную лестницу, думаю, анализирую, вспоминаю. Все, что могу вспомнить, начиная с детства и до последней встречи с отцом. Усмехаюсь — я ведь не сказал ему, что лечу на свадьбу. Просто мужчины об этом не говорят и не докладывают, и я уже слишком долго живу самостоятельно, чтобы отчитываться.

Мысли крутятся вокруг отношений между родителями, пытаюсь вспомнить хоть какое-то проявление любви, ласки, нежности. Нет, не могу вспомнить и близкого того, что у него было с токал на том видео и дома.

В детстве мои родители часто ссорились. Мы с братом были совсем маленькие, но когда начинались скандалы, убегали в комнату и включали на всю громкость мультфильмы на видеомагнитофоне. Только бы не слышать, как они спорят.

Интересно, что я даже не помню, из-за чего они ругались и что кричали друг другу. Потом мама не разговаривала с папой, который задерживался на работе, а в конце девяностых вообще уехал в столицу.

Во время коротких приездов домой, у них вроде бы все было хорошо, мама улыбалась, они разговаривали, обсуждали новости, мы выходили вместе куда-то, ездили к аташке с ажекой. Затем, уже ближе к отъезду отца, новый скандал. И так по кругу.

Пацаны не плачут, когда родители орут друг на друга. Они терпят, молчат, а потом жалеют маму. Как мы с Керимом, когда у нас еще было что-то общее.

Окончив школу, оба уехали учиться за границу, и когда приезжали на каникулы все было хорошо. Родители больше не ссорились и мирно общались. Керим как-то пошутил, что наша учеба положительно сказалась на них.

Но сейчас я начал понимать, что они создавали видимость хорошего, успешного брака для нас, для родных, для друзей, для общества. Они не любили друг друга, но почему-то продолжали жить вместе.

Судя по рассказам Адель, они с сестрой видели совсем другую модель семьи, где оба супруга любят и уважают друг друга. Девочкам повезло больше.

Я не умею молиться, я вообще не верующий. Но сейчас я прошу Бога вернуть нам отца, чтобы спросить у него, почему он так поступил? Вопросы все копятся и копятся. Не только к отцу, но и к матери.

Проходит почти семь часов. За окном уже темно, на часах почти десять вечера. Я держусь подальше от женщины и дочерей отца, хоть мы и сидим в приемном покое в ожидании врача.

Брат мне больше не звонил, а когда я набрал его он уже был вне зоны доступа. Тоже самое с телефоном мамы. Позвонив домой, узнаю от помощницы по хозяйству, что мама уехала в аэропорт на легке. Сорвалась сразу, как только узнала об отце. И опять же, не набрала меня, как будто меня нет.

Или же это Керим все представил ей по-своему. Ощущение неприятное, словно грядет что-то большое и непоправимое.

Отведя в сторону Адель, прошу ее увезти женщину отца и сестру, так как сейчас, скорее всего, приедет моя мать.

Рауза встает в позу и понимая, что просьба исходит от меня, смотрит обиженно и заявляет:

— Я никуда не уйду. Командуйте у себя в Алматы. А здесь я — его жена.

— Скандал не нужен никому. Ни мне, ни вам, ни вашим детям. Так будет лучше.

— Лучше будет, если я дождусь врача и узнаю, что с моим мужем,— упрямо настаивает на своем, чем раздражает до бешенства.

— Мама, пожалуйста, пойдем, — Адель виновато смотрит на меня.

— Нет я сказала! — обрывает она дочь и глядит с вызовом то на нее, то на меня.

— Я — жена Асанали перед Аллахом. Я 24 года была рядом с ним.

— Мама, — снова встревает Адель. — Эмир его законный сын. А у нас нет никаких прав.

— Не защищай его, — она резко оборачивается на нее, и девочка вздрагивает. — Ты на его стороне?

— Сюда едет его мама, — тихо шепчет она. — Папина законная жена.

Я вижу, как Адель ломает себя. Как рушится все, во что она верила.

— Я вас услышала, — последний гневный взгляд в мою сторону и она отходит к противоположной стене, где все это время сидела.

Невыносимая, наглая, слишком многое о себе возомнившая женщина. И ничего в ее дочери от нее нет, кроме красоты.

Может, она ждет, что я пойму ее, как младшую жену отца, но я не собираюсь. И спорить с ней, все равно, что доказывать дураку свою правоту.

В итоге, взрыв происходит, когда время операции переваливает за семь часов, а мне звонит брат и спрашивает, где меня найти, потому что они уже поднимаются по ступеням Центра.