Глава 43

Адель

Открываю глаза медленно, через вязкую темноту. Первое, что слышу — тихий писк аппарата, ровный, успокаивающий и пугающий одновременно. Белый потолок, яркий свет лампы, запах лекарств и антисептика. Всё чужое, холодное, даже страшное.

Пытаюсь вдохнуть глубже и тут же меня прошибает резкая боль сбоку. Сердце дрожит. Пальцы сами тянутся вниз, к животу. Нащупав пластырь, туго закрывающий рану, я понимаю — туда вошел нож, который чуть не забрал мою жизнь.

Дрожь проходит по всему телу, а перед глазами вспышки, обрывки: глаза Ильдара, его искаженное яростью и ненавистью лицо, холод стали. И тьма.

Закрыв глаза, чувствую как по щекам бегут слезы. Спустя пару секунд чувствую на губах их солоноватый вкус. Больно даже дышать, но ещё больнее — помнить.

Дверь тихо скрипит и я вздрагиваю от этого звука. Неужели я теперь буду бояться каждого шороха? В палату заходит взрослая женщина с уставшим лицом и добрыми глазами. Она ставит рядом с койкой штатив и вешает на крючки прозрачные бутыли с жидкостью. Когда я поднимаю на нее глаза, татешка мягко мне улыбается.

— Проснулась, жаным? — тихо спрашивает она.— Это хорошо. Уже утро, новый день.

Я пытаюсь что-то спросить, но голос срывается в шёпот:

— Моя сестра…мама?

— Тут, рядом. — она дотронулась до моей руки, сняла колпачок с внутривенного катетера, который я даже не чувствовала, и подсоединила к нему прозрачный порт. — И жених твоей тоже ходит, как тигр в клетке.

— Жених? — хмурюсь.

— Да. Красивый такой, высокий, видный. Джигит, — она вновь улыбнулась уголком губ. — Голос командный. Даже врачи на него оборачиваются.

И вдруг губы сами шепнули, почти беззвучно:

— Эмир.

— Имени не знаю. Но девочки говорят, пока операция шла, он тут сидел, не двинулся никуда. И до поздней ночи у отделения караулил.

Повернув голову к стене, прикусываю губу, чтобы сдержать слезы. Сердце бьется так сильно, что кажется взорвется от этого безумного ритма. Он был здесь. Он не ушёл. Почему? Зачем? Мне нельзя даже думать о нем, потому что он чужой муж. А я поклялась себе, что никогда не свяжусь с женатым.

И если он был здесь почти всю ночь, его жена узнает. Нет, я не выдержу этого. Я не смогу.

Прошел час — самый долгий и мучительный из–за моих мыслей и рефлексии. Медсестра снимает капельницу, убирает штатив в угол у окна и предупреждает, что вечером еще раз зайдет поставить укол. А еще скоро принесут обед, но есть мне не хочется. Только пить. Татешка — добрая душа — обещает, что сходит за водой. И спустя мгновение я остаюсь одна.

В горле пересыхает. Облизнув потрескавшиеся губы, смотрю на частичку голубого неба за окном. Там жизнь продолжается и слава Аллаху! Дверь снова открывается со скрипом и я думаю, то вошла медсестра, но шаги другие — тяжелые, уверенные.

Повернув голову и подняв глаза, я вижу его. Белый халат, маска спущена на подбородок. Глаза покрасневшие, словно он правда не спал. Но всё равно такие, как отпечатались в моей памяти — добрые, нежные.

Я не могу сказать ни слова, только смотрю. Губы дрожат, дыхание сбилось.

— Ты, — голос его срывается, он чуть подкашливает, сдерживая эмоции. — Ты проснулась.

Я киваю, и по щеке снова течет ручеек.

— Ты был здесь? — шепчу я.

Он садится на край стула, ставит большой пакет на пол, осторожно берет мою ладонь, так, словно она из хрусталя.

— Был, — отвечает он. — Я не уйду. И больше никогда тебя не оставлю.

Я смотрю на него и в груди поднимается что-то горячее, пронзительное — радость и боль, надежда и страх. Слишком много всего сразу.

— Мне страшно, — признаюсь я. — Каждый раз, как закрываю глаза, вижу его.

Его пальцы крепче сжимают мои.

— Не бойся. Его взяли. Он сейчас в СИЗО, а потом надолго сядет.

— Вот, — говорит вошедшая медсестра и даже не удивляется, заметив Эмира рядом со мной. — Девочка просила пить.

Не успеваю ничего сказать, как Эмир поднимается, берет кружку у татешки и благодарит ее. Она выходит, оставив нас одних.

Я смотрю на его руки — крепкие, сильные, но в этот момент такие осторожные. Он подносит кружку к моим губам и велит мягко:

— Потихоньку.

Я делаю маленький глоток. Вода кажется такой вкусной, прохладной, живой. Горло саднит, но с каждой каплей становится легче.

Эмир чуть наклоняет кружку, поддерживая меня рукой за плечо, и я чувствую его тепло сквозь тонкую ткань больничной рубашки. Так близко, так бережно, что хочется заплакать.

Но вместо этого наши взгляды встречаются и я понимаю, что моя первая любовь не умерла, как и я. Она живет, сердце все еще бьется — теплое, израненное, полное сомнений, страхов и надежд.

— Спасибо, — шепчу я, когда он убирает кружку и ставит ее на тумбочку рядом с кроватью.

— Адель, — в его голосе решимость. — Я подал на развод.

Эти слова обжигают сильнее, чем боль в боку. Кажется, я задыхаюсь из-за нехватки воздуха.

— Нет, — мотаю головой. — Ты не можешь. Ты не должен. Из-за меня не надо.

Он наклоняется ближе, и я чувствую его дыхание у самого лица.

— Должен. Но ты не виновата. Вся ответственность только на мне, — уверенно говорит он. — Мы больше не можем делать вид, что хорошо. Я говорил с Инжу, мы все решим адекватно.

— Как же твой сын? Он не поймет. Он привык, что у него есть семья.

— Я тебе могу с уверенность сказать, что лучше счастливые родители по отдельности, чем несчастные, но вместе. Я сам вырос в такой семье и не хочу для своего сына такой же судьбы.

Я молчу, потому что просто не знаю, что сказать. Слова не идут. А Эмир между тем, подносит мою кисть к своим губам и целует ее нежно, осторожно, как будто боится ранить прикосновением.

— Всё будет иначе. Я обещаю.

И я хочу в это верить, но все равно боюсь последствий.