Глава 44

Несколько дней спустя

Эмир

Дом бабушки встретил меня тишиной. Большие окна смотрят в сад, где листья уже желтеют, словно осень рассыпала золотую пыль на каждую ветку. Я застаю ажеку там, в кресле и с книгой в руках. Она поправляет очки, кутается в теплый кардиган, который кажется слишком большим для её тонких плеч. Увидев меня, улыбается устало, но искренне, от чего щемит сердце. Я всегда видел и чувствовал ее любовь больше, чем любовь матери.

Мы решаем прогуляться по саду. Ажека опирается о мою руку и я подстраиваюсь под ее медленный шаг.

— Когда траур закончится, я продам этот дом, — предупреждает она. — Сил нет жить среди этих стен. Давят. И зачем он мне — такой огромный? Поможешь всё устроить?

Я смотрю на неё и киваю.

— Конечно, ажека. Всё сделаю. Ты переедешь к маме?

— Посмотрим. Может, к ней, а может куплю себе квартиру где-нибудь на втором или третьем этаже и буду спокойно доживать свой век.

— Аже…

— А что? — усмехается она. — У всего есть конец. Так устроена жизнь.

Она молчит какое-то время, а потом вновь поднимает на меня глаза.

— Эмир, балам, помирись с мамой. Она страдает от того, что ты с ней не разговариваешь и не отвечаешь на звонки. Я не могу видеть ее такой, я сама виновата перед ней больше всех.

В ее голосе столько боли, что я не сразу могу ответить.

— Да, — тихо произносит бабушка. — Она была совсем девочкой, когда Заман сломал её характер. А я…я боялась его. Я видела, как он считывал людей, как умел нажимать на слабости, как играл ими, как будто они фигуры на шахматной доске. И я молчала. Его жестокость помогала ему строить карьеру, зарабатывать деньги, но мне, поверь, они не принесли счастья.

Мы останавливаемся у старой яблони. Листья падают прямо нам под ноги, и в этом шорохе теряются мысли.

— Я помню, каким Асанали пришёл в наш дом, — продолжает бабушка. — Совсем зеленый, но умный. Заман тогда выделил его среди всех практикантов в министерстве, взял под своё крыло. Асанали умел идти наверх. Осторожно, но твёрдо. И постепенно стал почти своим.

Она вздыхает, возвращаясь в то время.

— Я рано заметила, что он смотрит на Жаннат иначе. В его взгляде было нечто настоящее.

Я сжимаю пальцы в кулак.

— Ты хочешь сказать, папа был влюблен в маму еще до истории с Рашидом?

Бабушка кивает.

— Я не думаю, Эмир. Я знаю. Он признался ей сам. Но Жаннат тогда была другой — мягкой, искренней, доброй. Она ответила, что любит другого. И когда она все-таки вышла замуж за Асанали, он любил, а она позволяла себя любить. Постепенно только озлобилась.

Я не сразу нахожу слова.

— А как он относился ко мне, когда я родился?

На её лице появляется грусть, вперемешку с теплом.

— Очень хорошо. Он не был святым, но принял тебя, ребёнка от другого мужчины, и относился как к своему. За это я простила ему все остальное.

Я уже хочу спросить дальше, но ажека продолжает сама:

— Случилась эта история с токал в Астане. Заман узнал, вызвал Асанали к себе. Я слышала их крики. Заман сказал ему: «Живи на два дома, я позволю. Но из семьи ты не уйдёшь. Ты будешь мне служить до конца».

Аже сжала края кардигана, словно ей снова стало холодно. Только теперь от воспоминаний. — Асанали ответил: «Я что тебе, пёс, которого держат на привязи?» И тогда Заман сказал ему: «Нет. Ты щенок, который гадит в тапки хозяев».

Я представляю себе этот разговор — две силы, два характера, столкнувшиеся лбами.

— Что было дальше?

— Асанали хлопнул дверью так, что стены задрожали. С того дня он сильно изменился. Стал приезжать все реже. А потом Жаннат поехала в Астану посмотреть на токал и ее детей. Я отговаривала ее, но она все-таки сделала по-своему. Когда приехала, плакала. Говорила, что он там счастлив, у него красивые девочки-двойняшки. А моя дочь тоже хотела счастья.

Я молчу, вбирая в себя её слова. Осень шумит вокруг, яблоки падают в траву, и я чувствую: история моей семьи была выжжена в этих стенах, в саду, в голосе бабушке. И теперь она живет во мне, многое становится понятней.

Мы садимся с ней на лавку под деревом. Ажека берет меня за руку и глядит куда-то вдаль, будто видит совсем другие картины — не осенний сад, а молодость, унесенную ветрами.

Потом её взгляд возвращается ко мне.

— Эмир, а как Инжу?Рустем?

Я вздыхаю и собираюсь с мыслями.

— Мы с Инжу подали на развод, — отвечаю честно. — Решили разойтись спокойно, без скандалов. Ради сына. Хочу оформить совместную опеку и забирать его на несколько дней в неделю. Главное — не травмировать. .

Бабушка кивает.

— Ты правильно поступаешь. Мир — это самое дорогое, что можно дать ребёнку в такой ситуации.

После недолго молчания вдруг спрашивает:

— А та девушка, дочь Асанали?

— Адель, — говорю я спокойно, но сердце от одного упоминания о ней начинает биться чаще. — Она идёт на поправку. Лежит в больнице.

На лице бабушки появляется лёгкая улыбка, такая редкая в эти дни.

— Она удивительная, — шепчет она, сжимая мою ладонь. — Поставить свою жизнь под угрозу ради ребенка. Не каждая женщина на такое способна.

— Она правда удивительная, — повторяю я. Голос срывается, но я не стал этого скрывать. — И я люблю её. Несмотря ни на что. Несмотря на то, что многие из наших осудят.

Я смотрю в глаза бабушке твёрдо.

— Но мне всё равно на их мнение. Важно только то, что я чувствую, и то, что мы будем вместе.

Она смотрит на меня с каким-то тихим одобрением, которого я так ждал.

— Хотя бы вы с Керимом живёте по совести и своим умом. Делаете то, чего у нас не получилось. Любите и боретесь за свое. Мы недооценивали ваше поколение.

Вскоре ажек захотела подняться к себе. Я помогаю ей, веду в дом под руку и кажется, она сейчас лёгкая, почти невесомая, опирается на мою руку как на единственную опору в прямом и переносном смысле. Я оставлю ее в спальне на втором этаже, она говорит, что хочет прилечь и целует меня напоследок, благословляя.

Я же снова выхожу в сад и брожу между деревьев, по тропинке, усыпанной листьями, пока в памяти оживают картинки из прошлого.

Здесь, за длинным столом, когда-то по воскресеньям собиралась вся семья. Дед сидел во главе, с тяжёлым взглядом и голосом, которому все подчинялись. Рядом бабушка — тихая, сдержанная, всегда внимательная к каждой детали. Папа тоже был там с лицом человека, которому уже претило общества деда. Мама сидела рядом с ним, с ровной спиной, холодной улыбкой, за которой скрывалась, как оказалось, трагичная история. Ребенком я смотрел на это и думал, что все семьи так живут.

И только теперь я понимаю, сколько боли несла в себе мама. Подчинялась, боялась, всегда старалась соответствовать чьим-то правилам. Всё это сжигало её изнутри.

Я останавливаюсь у старой вишни и впервые позволяю себе мысль, которая еще несколько дней назад казалась невозможной: я могу её простить. Не оправдать, не забыть, что она сделала пять лет назад, но понять. Понять её холод, отстраненность, резкие слова. Это была не жестокость, а щит, за которым она прятала раненое сердце.

Я поднимаю голову к серому небу, и ветер шевелит волосы. Внутри наступает облегчение. Будто тяжелый камень, который я носил так долго, наконец тронулся с места.

Впервые я чувствую: впереди может быть другая жизнь. Не жизнь в тени прошлого, не под властью чужих грехов ошибок. А моя. И в этой жизни есть место для любви. Для Адель.