14

Говорят, утро вечера мудренее.

Очень хотелось в это верить.

Но я открыла глаза от стука в дверь и поняла, что мудрее не стала — вместо того, чтобы встать и открыть, потянулась к телефону.

И хрен его знает, где был мой телефон, но до меня, наконец, дошло, что стучат в дверь, и я пошла открывать.

— Простите. Ваш завтрак, — сообщил улыбчивый… кем бы он ни был. Горничный? Стюарт? В общем, человек, который принёс мне поесть, кофе и веточку живой вербы в стеклянной вазочке.

Принёс, поставил на журнальный столик. На мой неуверенный жест как-то понял, что я прошу включить телевизор. Включил, улыбнулся мне, как глухонемой и странненькой, а затем ретировался.

Кто я? Что здесь делаю? — на эти вопросы я ещё ответить смогла, хотя и напрочь забыла, что оплатила номер с завтраком.

А вот «Что делать дальше?» — был вопрос со звёздочкой.

Мой план начинался кувшинчиком сливок, который нужно было влить в чашку кофе, и заканчивался ломтиками овощей, что лежали на тарелке рядом с горсткой хрустящего бекона и двумя жареными яйцами.

Что делать, когда я всё это съем, я не знала.

Ну разве что расчесать колтун, в который превратились мои волосы, высохнув за ночь без расчёски и фена. Или его проще состричь? — рассматривала я копну спутанных волос в отражении телевизора, когда на экране появлялась какая-нибудь тёмная картинка. А что? Каре — самая подходящая моему случаю стрижка.

Я выставила за дверь грязную посуду.

На ходу дожёвывая круассан, зашла в ванную.

Перемыла заново голову.

Высушила, встряхнула волосами и опытным путём выяснила, что программа «по одному шагу за раз» — весьма действенная практика.

Свежей одежды у меня, конечно, не было, но ладно, чего уж, не так сильно я и старую за один день испачкала. В сумке нашлись и крем — намазать стянутую от воды кожу. Да, для рук, но моя мама вообще одним кремом всю жизнь мазала и пятки, и руки, и лицо. Лежала в сумке и гигиеническая помада.

И вот теперь я была готова взять телефон.

Теперь я себя чувствовала готовой почувствовать то, что я сейчас почувствую.

Ошиблась, конечно. Ни хрена я была не готова, что ни муж, ни дочь, ни сын мне не напишут и не позвонят. Боль хлестанула огненной плёткой.

Зато десять раз позвонил Остроумов. Ну, не всем ещё всё равно, жива ли я, — уже хлеб.

Андрей, конечно, не в счёт, поскольку, как и я, сторона пострадавшая. И не хуже меня знает, что всё это полный бред, но стало легче, что не совсем я одна одинёшенька.

Вот так любишь его, любишь. Заботишься, поддерживаешь, прислушиваешься ночами к стуку его сердца, радуешься каждому дню, проведённому вместе. И самый большой страх не о том, что муж встретит другую или изменит, а о том, что оставит эту грешную землю раньше тебя. А ты как без него? Ты — никак. А он прочитает какую-нибудь глупость, вспылит — и ты на улице.

Растишь их, растишь, сопли вытираешь, сказки на ночь читаешь, недосыпаешь, недоедаешь, оставляя лучший кусок, по врачам, по школам, по кружкам возишь, переживаешь, защищаешь, успокаиваешь, поддерживаешь, а им скормят с руки какую-нибудь нелепейшую, гнуснейшую ложь — и всё, знать ничего не хотят о матери, словно её никогда и не было.

Я, конечно, проверила, все ли в сети и как давно заходили.

Конечно, успела подумать, как там муж — с его давлением и аритмией — и такой стресс.

Муж был в сети. Ульяна «недавно заходил(а)». Артём был ночью, сейчас, конечно, спал.

Эдуард Аркадьевич, который свёкор, видимо, выслушал сына и примкнул к остальным — был в сети недавно и тоже промолчал. А Надежда Михайловна была из тех женщин, что голоса не имела, там как в пустой сосуд — какую копеечку бросили, та и звенит.

— Ну что ж, Остроумов так Остроумов, — нажала я дозвон. — Жги!

— Ну слава богу! — выдохнул в трубку Андрей.

Это первое, что я услышала — вздох облегчения.

— Да брось, ну что бы со мной случилось? Поставила на беззвучку и заснула.

— Где хоть заснула-то? У подруги?

— Не хочется даже подруг посвящать. И говорить не хочется — такой бред. В гостинице я.

— В какой? Сейчас приеду.

— Может, не стоит? Мы же с тобой в тотальном подозрении, и со всех сторон клятвопреступники, — язвила я.

— И что, будем вести себя как преступники?

— А они бы себя сейчас как вели?

— Наверное, делали бы вид, что даже не знакомы друг с другом, — хмыкнул он.

— Или наоборот, что им типа нечего стесняться, — горько усмехнулась я, прекрасно понимая, что как бы мы себя ни вели, по умолчанию будем виноваты.

Нас и раньше не в чем было упрекнуть, и вот, пожалуйста.

А сейчас тем более. Любое действие будет истолковано не в нашу пользу.

И приедет Андрей ко мне в номер утром, или приехал бы с вечера и остался ночевать — нет разницы. Мы любовники и предатели. Вина доказана. Доказательства неопровержимы. Всё, что вы скажете, будет использовано против вас.

Мне пришлось выйти, чтобы посмотреть на двери номер — эка меня вчера размотало, я даже не запомнила, в каком номере живу.

И можно было, конечно, встретиться в кафе от греха подальше, но не слишком ли много чести — пусть Маринкин детектив или кого она там наняла следить за мужем, снимет, как Остроумов заходит в гостиницу и поднимается в номер.

Наслаждайся!