21

Прихватив телефон, заглянул в одну гардеробную — вроде его вещи раньше висели здесь, но теперь здесь пленяло разнообразием женское, а мужских вещей не наблюдалось.

— Матвей, я скоро буду, на месте обсудим, — заглянув в соседнюю гардеробную, ответил он Пономарёву.

Тот снова напомнил: у них сегодня важная встреча, и Нестеров снова почувствовал досаду, что забыл — раньше он такого за собой не замечал.

Ну, раньше ему и жена не изменяла, — с горечью подумал он.

Был он и помоложе, и не такой седой и плешивый, — оценил он себя в зеркало и тяжело вздохнул.

Диктуя секретарю указание, какие документы подготовить, снял с плечиков какую-то рубаху. И застёгивая её на ходу, удивился, что она едва сошлась, словно была с чужого плеча.

И похудее... был, — совсем расстроился Евгений. Неужели ещё поправился?

Но уже хрен с ней! Задолбался переодеваться. Чай не жених, — и так сойдёт.

Он надел пиджак. Застегнул на две из трёх пуговиц и заторопился на кухню.

— Пап, о чём ты хотел поговорить-то? — спросил Артём.

Нестеров красноречиво покосился на девушку, что колдовала у плиты.

— Марина решила сырников нам на завтрак нажарить, — прокомментировал сын.

Честно говоря, Евгений иногда сомневался: Артём правда не понимает, что, например, обсуждать личные дела в присутствии чужих людей, мягко говоря, неправильно, или только прикидывается балбесом?

Слово «сырники» вызвало боль. Это Ольга купила вчера творог, что так и остался лежать в пакете на столе, когда она ушла, вернее, когда Нестеров её выгнал. Купила, потому что она, а не другая собиралась кормить семью сырниками.

Кроме творога, в пакете лежали свежий кефир, овощи, энергетик, что сейчас потягивал Артём. И вид сына, беспечный, довольный и жизнерадостный, словно ровным счётом ничего не случилось — Нестерова тоже задел.

Внутри опять закипел гнев.

— Марин, оставь нас, пожалуйста, — обратился он к девушке.

— Да, конечно, — охотно согласилась она. — Артём, перевернёшь, как поджарится? — Повернулась к Нестерову: — Там сгущёнка, сметана и варенье на столе, не знаю, с чем ты любишь.

— Я разберусь, — кивнул он, едва сдержавшись, чтобы не добавить: это всё же мой дом.

И кое-как дождался, когда она выйдет.

— И нормально тебе, да? — повернулся к сыну.

— Ты о чём, пап? — отхлебнул тот из алюминиевой банки и взял в руки лопатку, готовый следить за сырниками. — В смысле, что мама ушла? Или в смысле, что изменила тебе с Остроумовым?

И почему его бесила и лёгкость, с которой сын произносит «мама ушла», и сама постановка вопроса.

— В смысле, ржёшь как конь и вообще, — ответил Нестеров.

— А что, в нашем доме теперь смеяться нельзя? Разве кто-то умер?

— Ты вообще почему не в институте? — расстегнув пиджак, засунул руки в карманы отец.

— Ну, можно ведь иногда и пропустить? — пожал плечами сын. — Ничего страшного не случится, правда?

— И как часто ты пропускаешь? — невольно вспомнил Евгений, сколько он платит за то, что этот разгильдяй прогуливает.

— Ой, пап, не начинай, — скривился Артём. — Я нормально учусь. Правда, нормально. Не из-под палки. Мне нравится. Но давай, по существу. О чём ты хотел поговорить?

— Мне показалось, или ты вчера повёз Марину домой? — переступил с ноги на ногу Нестеров.

— Ну, не совсем домой. Просто повёз, чтобы вы с мамой могли поговорить. Потом Марина вспомнила, что забыла в своей машине телефон. Спросила, можно ли остаться у нас. Я подумал, ты не будешь против. Ульяна положила её в синей спальне.

Синей Ольга назвала одну из спален, что были на третьем «детском» этаже.

Ульяна предпочла зелёную с белой мебелью. Когда-то сама выбрала цвет, а сейчас ненавидела свои зелёные обои и требовала белые стены. «Да без проблем, — ответила мать на её очередную «истерику». — Бери шпатель, валик. Сдирай, шпаклюй, крась. И будут тебе белые стены».

У Артёма в комнате был нейтральный «мужской» серый интерьер. Он, как отец, был непривередливым: что дали, то и надел, что приготовили — то и съел.

А синяя спальня… стояла пустой. Хоть была построена, как и дом, и отделана намного позже, почему-то всегда напоминала, что третьего ребёнка они потеряли. Малыш так и не родился.

— У тебя сырники горят, — кивнул Нестеров сыну.