23

Больно, не то слово, — вздохнул Евгений. И вдруг подумал, что боль боли рознь.

Не то, чтобы он считал себя более несчастным, чем жена Остроумова, или хотел обесценить её чувства, но, когда тебе изменяет мужик, которого ты не особо любила и ценила — это больше про уязвлённое самолюбие, унижение, обиду и злость.

Когда предаёт любимая женщина, жена, мать твоих детей, с которой пережил так много и которую любил так сильно, что отдать за неё жизнь, кажется меньшим, на что ты ради неё способен — это не слегка другая боль, а совершенно другая. Нестерпимая. Непрекращающаяся. Всепоглощающая.

В злость Марины и желание убить Евгений поверил охотнее, чем в желание самоубиться, но ответил, что она хотела услышать.

— Ну, это ты брось, — неловко топтался на месте Несторов, чувствую себя как медведь на ромашковом поле: и отойти некуда, и повернуться, чтобы девушку не задеть, и руки как не родные. — Не стоит оно того. Не стоит.

— Прости, — прижалась к нему Марина.

Да твою ж мать!

Он завис с поднятыми руками, когда она его обняла, словно собиралась снять с талии мерку.

— Тебе-то за что извиняться? — Нестеров всё же решился погладить её по спине утешая. По крайней мере, если бы на её месте была дочь, он бы поступил именно так. — Ты ни в чём не виновата.

— Виновата. Я пришла с этим к тебе. Могла бы ведь и промолчать. И оставить тебя в неведении.

— Ну, если ты в чём и не права, то, наверное, лишь в том, что рассказала всё при детях, — выдохнул Неверов исключительно из желания как можно сильнее сократить площадь их соприкосновения, чтобы, раз уж она всё равно прижалась, то хотя бы только к груди.

— Я просто растерялась, Жень, — как назло, обхватила его Марина крепче. — Не знала, что мне делать. А дети оказались дома.

Показалось, она обиделась на его замечание: голос стал резче, с холодком, с ноткой недовольства.

— Ну, теперь уже что, — всё же отстранился Нестеров, терпеливо, но твёрдо убрав её настойчивые руки.

В конце коридора стоял Артём с его рубашкой.

— Прости, опаздываю, надо идти, — протиснулся Нестеров мимо девушки. — Работу, увы, никто не отменял. Не отчаивайся, Марин! У тебя ещё вся жизнь впереди.

— Да, я понимаю, — повернулась она ему вслед. — А Остроумов тебе звонил?

— А должен? — забрал он у сына рубашку, проигнорировав его удивлённо приподнятую бровь.

— Не знаю. Мне он не звонил, это понятно, но тебе же, наверное, должен. Неужели ему нечего тебе сказать?

— Ну, это ты спроси у Остроумова, — ответил Нестеров и скрылся в комнате, чтобы переодеться.

Пока заправлял рубашку, выглянул в окно. Отец уже работал на улице: сбивал сосульки с гаража, чтобы те не упали кому-нибудь на голову, пробивал в подмёрзшем за ночь грунте сток для воды, чтобы не стояла лужа. Сколько раз ему говорил: «Пап, у нас есть для этого Умеджон, я и Артём». Но тот упрямо возражал: «Умеду и так хватает забот, ты должен руководить компанией, а Артём должен учиться, а не выполнять всякую посильную домашнюю работу. А я вам тогда на что?»

Вот упрямый старик!

Спасибо, хоть вчера ничего не сказал. Молча выслушал, молча кивнул.

Принял к сведению, как он любил говорить, когда не хотел давать оценку.

Но сегодня, наверное, уже всё обдумал, что-нибудь выдаст по существу.

— Как думаешь, — сказала Марина.

Да твою же мать! — поспешно поправил Нестеров штаны.

Я в своём доме ширинку могу застегнуть без свидетелей?

— Мне нужно ставить Андрея в известность, что я подаю на развод? — задала жена Остроумова свой вопрос, когда Нестеров повернулся.

— Его известит суд. — Он понятия не имел, известит ли, но, что-то должен был ответить.

— А можно мне пока пожить у вас? — смотрела на него Марина глазами больного спаниеля.

И как Нестерову не хотелось ответить «нет», был уверен, она найдёт аргументы, и он дрогнет под их натиском всё равно, поэтому просто согласился.

— Можно, — ответил он без особого гостеприимства в голосе.

Да, согласился, но не рад.

— Спасибо, Жень! Мне хоть не придётся ездить через весь город, чтобы заниматься с Ульяной, — как он и ожидал, посыпались аргументы. — И терпеть материны поучения. «А я тебе говорила!» — взмахнула она руками, изображая родительницу. — Словно я сама во всём виновата.

Ну, кто тут не дрогнет, только сухарь какой-нибудь бессердечный, а Нестеров не такой.

— Я найду постоянную работу и сразу сниму квартиру, — преданно заглядывала ему в глаза девушка.

Нестеров кивнул. Он прекрасно знал, что Марина подрабатывает переводчиком — он сам нанимал её периодически на переговоры. И подумал, что, наверное, должен предложить плату за репетиторство, жить-то ей на что-то надо, но ему позвонили.

Вечером с ней об этом поговорю, — сунув руки в пиджак, вцепился он в телефон, как в спасательный круг, и поспешил выйти.

— Я же сказал, еду. Уже еду, — ответил он Матвею, на ходу натягивая пальто.

Решительно сел в машину. Завёл. Поводил носом.

Салон провонялся табачищем, но хрен бы с ним — куда сильнее пахло женскими духами.

От меня, что ли? — принюхался Нестеров.

Подтянул к носу рубашку, но та ненавязчиво пахла порошком.

Понюхал руки, понюхал пиджак.

Фу! Вот чёрт! Сколько же она выливает на себя духов, что даже от него разит, как с парфюмерной фабрики.

Но в третий раз переодеваться точно было некогда.