5

— Кам — бармен в экобаре, — с гордостью отрекомендовала дочь.

Вот как! А я, бессовестная, подумала, куда органичнее Кам смотрелся бы у мангала с шашлыками, казана с пловом или костра с барашком на вертеле, чем с черешком сельдерея в руках.

— Мне бы что попроще, — уже собралась уходить, но задержалась я. — Кровавую Мэри?

— Оу, можно и Кровавую Мэри, — засуетился Камиль, словно стоял не у меня на кухне, а у себя за барной стойкой. Повернулся к Ульяне: — Есть вустерский соус?

Дочь посмотрела на меня с ненавистью и, продефилировав мимо, заглянула в холодильник.

— Соевый пойдёт? Или устричный? Есть ещё паста мисо, — ответила она из холодильных недр.

Я устроилась на барной стойке, и не думая облегчать им задачу.

Камиль выбрал устричный, жестом профессионального жонглёра взял из бара бутылку и отмерил рюмку водки.

— Значит, ты барменом не только в экобаре работаешь? — спросила я, когда, ткнув в томатный сок соломинку и сельдерей, он украсил стакан долькой лимона и поставил передо мной.

— Не только, — скромно улыбнулся он, наводя на столе чистоту, за что тут же получил сто бонусных очков.

— Ну что же, благодарю, — забрала я свой коктейль. — С меня чаевые.

Он ответил мягким, приятным смехом, эдаким щекочущим и глубоким. И будь дочь постарше, я бы сказала: ноль осуждения, сто процентов понимания, но…

— Надеюсь, ты не забыла сказать, что тебе пятнадцать? — повернулась я к Ульяне.

— Мама! — вспыхнула она, как порох, готовая меня испепелить.

— Пятнадцать? — удивление Камиля было настолько зримо, что можно было не оборачиваться, чтобы его увидеть. Но я всё же обернулась.

— Я думал, семнадцать, — испуганно смотрел он на даже не на Ульяну, на меня.

— О нет, до семнадцати ей ещё расти и расти, — посмотрела я на него с выражением, которое трудно было истолковать двояко.

— Ясно, — истолковал он верно, что ему ничего не светит и нечего здесь делать. Засобирался. — Ну, я, пожалуй, пойду.

— Ты же обещал, — бросилась ему наперерез Ульяна.

Что он ей обещал, я не расслышала, вернее, не знала, как расшифровать. Подростковый игровой сленг (ни хрена непонятно: то ли фиксить, то ли фармить), для меня означал одно — остаться в её комнате наедине.

— В следующий раз, — серьёзно был настроен спасаться бегством Кам.

Да никто ему, собственно, и не мешал.

— До свидания, — вежливо попрощался он со мной на пороге.

И только когда дверь за ним захлопнулась, в кухню вошёл озадаченный отец.

— Я всё порешала, — ответила я на его встревоженный взгляд и сунула ему запотевший стакан с Кровавой Мэри. — Держи, это тебе. Поправь нервишки.

— Обязательно было всё портить? — заорала на меня дочь.

Выглядела она соответственно: как сковорода с раскалённым маслом.

Пара брызг — и ожог третьей степени.

— Ульяна, сколько ему? — Весь её гнев, конечно, был направлен на меня. — Двадцать пять?

— Двадцать три, — ответила она и снова заорала. — Да какая разница! Ты тоже папу на семь лет младше. И что?

— Мы познакомились, когда мне было двадцать.

— А ты представь, что вы познакомились на пять лет раньше. А ещё представь, что бабушка тебе не разрешила и выставила его за дверь. И Артём бы не родился. И я бы не родилась. И всего этого тоже бы не было, — широко развела она руки.

Нестеров судорожно глотал коктейль через широкую соломинку.

Я покачала головой.