Глава 15

— Ты помнишь о сегодняшнем ужине, Катенька?

Голос Аркадия Абрамовича прорвался сквозь поток образов, которые весь день сегодня молотили по моему разуму.

На протяжении последней недели, уходя домой после напряженного плодотворного рабочего дня, он останавливался в дверях кабинета, оглядывался, держа в одной руке толстый портфель, в другой — современный лэптоп в кожаном корпусе, и повторял мне:

«Мы с Софией устраиваем ужин дома, и я был бы рад, если бы ты смогла к нам присоединиться… Моя супруга спрашивает, получилось ли у меня уговорить тебя прийти к нам на ужин? … Ты придёшь в среду на ужин? … Катенька, ты не забыла про ужин завтра вечером? София приготовит утку с черносливом. Знаешь, это блюдо у неё получается просто потрясающим!»

Как я могла забыть, когда он напоминал мне об этом несколько дней подряд?!

Тряхнула головой и помассировала пальцами ноющие виски. Так, ладно… И мозг тут же заработал в другом направлении, мысленно листая одежду на плечиках в моём шкафу, выбирая, во что я могу переодеться, чтобы выглядеть по случаю.

— Я приду, Аркадий Абрамович… Приду обязательно.

* * *

Ближе к шести вечера забегаю домой, чтобы привести себя в порядок.

Останавливаю выбор на универсальном приталенном платье из трикотажа молочного цвета, не так давно стихийно купленного по случаю приближающейся даты моего рождения. Я никогда не отмечаю, а значит, если не одену сегодня, то оно так и провисит в шкафу до следующего года… и до следующего.

Платье недорогое, но с идеальным кроем, который отлично садится на мою фигуру.

Замираю перед небольшим, потемневшим по краям зеркалом, долго и придирчиво смотрю на свое лицо. Оно бледнее обычного, под большими серыми глазами темные круги. Короче, вид замученный. Эх, жалко, что я не умею пользоваться косметикой! Подкрашиваю ресницы и похлопываю себя по щекам, чтобы они хоть немного порозовели. Расчесываю и собираю наверх волосы — это практично, красиво и позволяет акцентировать внимание на изящной линии шеи. Перевожу дух. Что ж, теперь ничего.

Дорога до дома Аркадия Абрамовича, расположенного на углу Нового Арбата и Смоленской набережной заняла еще час.

Это была хорошо известная «сталинка». Всем своим величавым видом она унижала рядом стоящих соседей — приземистых брежневок и неказистых хрущевок, «улучшенок» и даже некоторых современных высоток.

«Вот бы в такой жить» — благоговейно шепчут туристы, задирая головы в попытке оценить величественные пропорции, имперский декор, разглядеть горельефы, которые нависают над тобой всем величием архитектурного замысла. Впрочем, москвичи, которые, казалось бы, уж чего только не слышали о знаменитых «сталинках», да и видят их чуть ли не каждый день, тоже не отказались бы подглядеть за будничной жизнью Людей — обитателей легендарного жилья.

Этот дом был населен людьми. Не народом — Людьми. Людьми с большой буквы. В нём, как всем известно, простых не было.

Не живут простые в сталинских домах! Простые, привыкшие к вони в темных подъездах и бубнящим соседским голосам, ютятся в убогих хрущобах с панельными стенами, в бетонных клетушках с потолками в два сорок пять, да в частных продуваемых домишках с вечно текущими крышами. И все они счастливы до смерти — свое и отдельное. И пусть потолки такие низкие, что «на голове», пусть в туалет только боком, и пусть все обедают по очереди на крошечной пятиметровой кухоньке, потому что всем не усесться…

Правда, у меня и этого «счастья» нет, но ничего! Еще будет!

Мало кто знает, что жилой сталинский дом по адресу Новый Арбат 31\12 имеет свою собственную легенду, причем — новогоднюю. Наверняка многие обращали внимание на его высокие арки, раскинувшиеся аж до 4 этажа.

Ворота, находящиеся в этих арках, манят своей изящной чугунной ковкой. А венчают ворота часы. Огромные, словно перенесенные прямо из 19 века. Говорят, что в новогоднюю ночь, стоя в этой арке, словно бы по волшебству, можно услышать бой курантов!

Вот и я невольно остановилась там и задрала голову, в немом восторге, ощущая, как что-то замирает внутри в преддверии приближающегося чуда.

Телефон в моём кармане снова завибрировал, оповещая меня о том, что я бессовестно опаздываю.

Я быстро нашла нужную парадную дверь и потянула на себя, попутно размышляя: в таком подъезде дежурит консьерж, или, все-таки, встречает швейцар?

Нет, наверняка, консьерж. Швейцар в важной фуражке с лакированным черным козырьком в обрамлении медных оковок, с околышем, украшенным переплетенными золотыми галунами, указывающими на его принадлежность к богатому дому — почти неприступный адмирал! А здесь — бабка. Обычная бабка, которой доверена власть.

Такие, как она, обычно отрываются на простом народе по полной — букашки, от которых что-то зависит! Уж они-то, эти «констебли в домашних тапках», своего не упустят! А, главное, — не пропустят. Не своего.

— Вы, простите, к кому? — вежливо осведомляется, а в глазах — очевидная неприязнь — велено отвечать. Злость одна. Даже ненависть. Тяжело, наверное, сидеть тут сутками. Задница затекает. На столе — чай в стакане, уютно сидевшем в добротном подстаканнике, надкусанный бутерброд с колбасой и горсть карамелек. Ужин.

А я вот помешала…

— К Аркадию Абрамовичу, — отвечаю, — в сорок шестую, — смиренно смотрю в пол, как и положено.

Не сошла за свою. Что, впрочем, понятно — глаз у такой служительницы порядка — алмаз!

— К Лурье? — с недоверием уточняет и впивается в меня еще пристальней. — К Софии Натановне? — повторяет она и хмыкает носом, слегка усмехается — типа, не верит. И еще недовольно качает головой — типа, знаем мы вас! Ходят тут всякие!

И ведь правильно, да! Соображает.

— А вы им, простите… кем будете?

— Я? — переспрашиваю с дурацкой «первомайской» улыбкой. — Я им никто. Но меня ждут.

— М-м-м…

Консьержка обескуражена и растеряна окончательно. Не знает, как быть.

— Ну а вы, — советую я, — позвоните Аркадию Абрамовичу! Он подтвердит!

— Ладно, — машет рукой консьержка, — проходи, чего уж! — И так громко прихлёбывает чай, что мою спину продирает мороз.

А ведь предупреждают таких вот легковерных клуш и по радио, и в метро, и по телевизору, в каждой второй программе ЧП — никому не доверять! Не пропускать! Вызывать охрану. Двери не открывать! Тёток-мошенниц сейчас даже больше, чем мужиков-аферистов.

Но я уже в лифте. А лифт этот — ох! Впечатляет. Всем лифтам лифт!

И пусть ковер на полу уже видавший виды, зато он по-прежнему весьма дорог, чист и выполняет свои функции. Массивное антикварное зеркало в латунной раме в стиле сталинского ампира с крючками для сумок: устали — освободите руки, извольте, повесьте! А ещё тёмные панели из благородного дерева на стенах — гладкие, отполированные, того и гляди, увидишь в них невесомые тени в своё время проживавших здесь больших партийных боссов, директоров предприятий, генералов, известных ученых или советских артистов.

Едет лифт, правда, тряско. Гудит. Пыжится. Но всё ещё отлично тянет, хотя уже «глубокий старик» из прошлой жизни.

Четвертый этаж. Выхожу. Квартира прямо напротив. Высокая деревянная дверь. Не новодел, винтажное что-то, по краю окантованная латунью, а вот медная ручка двери и звонок — явно старые, блестящие, потертые временем.

Над звонком — пустая латунная табличка. Странно. На соседних квартирах есть, с гравировкой инициалов и фамилий советской элиты из прошлого, кому эти жилплощади были милостиво пожалованы, и их перечисленные регалии: академик, член-корреспондент, профессор, Народный художник…

Я выдыхаю и… Нажимаю кнопку звонка. Колокольный перезвон — нежный и мелодичный. Совсем не тревожный. Современные звонят так, что вздрагиваешь, а сердце будто вниз «ухает».

И судя по тому, что дверь распахнулась прямо перед моим носом, меня здесь уже заждались.

— Любит молодёжь опаздывать! — с ходу покачал головой Аркадий Абрамович. — Неправильно это. Жизнь — она точность любит и порядок!

В просторной прихожей, поразившей меня размерами, раздеваюсь. Вешаю пальто, ровненько приглаживаю. По стенам глазами не шарю — воспитанная. И не потому, что все это видела, — откуда мне? А потому что в детдоме так воспитали.

— София Натановна, моя супруга, — представил Лурье жену.

Меня приветствует маленькая пожилая, но все еще очень красивая женщина в черном, у нее большие серые глаза, гладкие пепельные волосы, собранные в безупречный низкий пучок, ярко-красная помада, в ушах крупные серьги. Она пристально смотрит на меня, потом мягко улыбается и делает приглашающий царственный жест. Рука у нее очень худая, ладонь узкая, в точках пигментных пятен, но с безупречным маникюром.

К слову, жена Аркадия Абрамовича, София Натановна оказалась невредной, но довольно упертой женщиной: переубедить ее в чем-то, переспорить было просто невозможно. Ну и, конечно, насчет поговорить! Сдержанная и сухая на первый взгляд — она оказалась очень даже словоохотливой. Видимо, сказывалась национальная принадлежность.

А у них дома было действительно очень красиво! Гостиная, даже несмотря на свои огромные размеры, была очень уютной. В каждой вещи, в каждой мельчайшей детали интерьера чувствовался превосходный тонкий вкус хозяйки. Напротив больших занавешенных окон стоял внушительный прямоугольный обеденный стол на шесть персон. На нем была мягкая скатерть, цвета слоновой кости, фарфоровая посуда, да надраенные пастой мельхиоровые ножи и вилки… Все такое домашнее…

Какие воспоминания остаются с нами на всю жизнь?

Те самые, из детства, когда поздняя осень пахнет последними яблоками, когда паутинки собирают капельки замерзшей росы, как бриллиантовое ожерелье. Когда воздух насыщен пряной горечью пожелтевших листьев, когда в доме пахнет пирогами с корицей, а кружка горячего чая отогревает озябшие руки. Когда зима пахнет мандаринами, пряностями и свежевыстиранными морозными простынями. Когда сосульки сладки, а пальцы быстро мерзнут, если ими оттаивать на замерзшем стекле маленькие прозрачные окошки. Когда кусочек сливочного масла быстро тает на горячей картошке, а ароматы запеченной утки заставляют держаться поближе к столу. Когда промокшая насквозь шубейка сушится на теплой батарее, а ласковый мамин голос отчитывает тебя за очередную шалость…

У меня ничего этого не было!

— К столу!

— Еще рано.

— Какой смысл спорить с женщиной, если все равно не выйдешь победителем в споре?!

Наблюдая за их словесной перепалкой, я почувствовала, как зачесалось в носу — верный признак моих близких слез. Мотнула головой — никаких сантиментов! Это не мой дом, и семья не моя!

Как раз, когда обдумывала, как бы мне удрать отсюда, я услышала громогласный мужской голос, донесшийся из прихожей: «Где все?»

Взгляд Аркадия Абрамовича как-то сам собой потеплел:

— Арсений. Ты вовремя. Присоединяйся.

В гостином проеме возникла кудрявая голова симпатичного молодого человека лет двадцати восьми. Когда он улыбнулся, на его щеках образовались очаровательные ямочки.

— Мой внук. Родился в Ботсване, — начал свой рассказ Аркадий Абрамович. — Его родители уехали туда с миссией Красного креста и учили там местных детишек английскому. Когда он пошел в школу, они всей семьей вернулись в Англию.

Разливая по кружкам чёрный дымящийся чай, хозяин рассказывал, какой тот был озорник и сколько с ним натерпелись преподаватели в Итоне.

Я не смогла сдержать улыбку, когда Аркадий Абрамович, как бы невзначай, сделал акцент на названии школы. Итон, потом Гарвард. Что-то вроде фееричного трамплина к высотам бизнес-мира.

— После Гарварда Арсений вернулся в Лондон. С тех пор успел поработать над различными проектами в сфере зелёной энергетики на основе использования возобновляемых источников энергии. В Москве у него какой-то короткий проект с АО «Роснано», — каждое слово о внуке Лурье произносил с особенной гордостью, придавая особую значимость его достижениям.

— А вообще, моя мечта — вернуться в Африку, — закончил внук рассказ деда.

— Ага. И помогать бедным. Должно быть ты невероятно богат, чтобы позволить себе такую роскошь! — не сдержалась и подытожила я, процитировав известный мем. — «Все что я хочу, — это пить вино, спасать краснокнижных животных и дремать!»

Хозяева переглянулись и вдруг расхохотались.

Я тут же представила себе разбитую посреди пустыни палатку. Рядом с ней, в шортах, рубашке и панаме цвета хаки, из-под которой едва выглядывают кончики выцветших кудрей, обаятельный Арсений Лурье — с высоким бокалом белого вина, в котором лёд, не успевая охладить напиток, тает от невозможной жары, — со скукой наблюдает за бродящими вокруг палатки слонами…

Непроизвольная улыбка растянула мои губы. На миг я почувствовала себя в этой компании по-особенному уютно.

Неожиданный звонок в дверь нарушил душевную атмосферу. За столом впервые за весь вечер повисла долгая мучительная пауза. Аркадий Абрамович посмотрел на супругу с явным вопросом в глазах, но пошёл открывать.

Сердце в предвкушении тревожно заколотилось, через некоторый промежуток времени ухнув куда-то вниз. В груди стало горячо и густо, будто туда залили мёда, и, где-то на подсознательном уровне, неясная тревога завибрировала у меня прямо под кожей.

Я набираю побольше воздуха и непонятно зачем зажмуриваю глаза.

Снова знакомые ощущения, от которых мутнеет в сознании и сжимается в спазме желудок.

Замираю. Губы начинают дрожать. Внутри образуется огромный пульсирующий ком волнения, который подбирается к горлу и застревает там. Некоторое время я просто сижу с зажмуренными веками, так и не решаясь их открыть.

Наконец я тихонько втягиваю воздух в изголодавшиеся по кислороду лёгкие и приоткрываю один глаз…

В проеме гостиной стоит Марк.