Глава 7

Марк

Смотрю на неё, разбирая своё безумие по полкам, пытаясь понять, почему прямо передо мной на осколки, большие и маленькие рассыпался человек. Присаживаюсь на корточки, рассматриваю каждый кусочек разломанной мной души, расцарапанного тела, стараясь собрать их между собой, да не получается, не под силу мне…

Не теперь.

Остаётся только выйти из комнаты, которая превратилась в пыточную, прикрыть за собой дверь, пройти по длинному коридору, спуститься на пролет вниз, миновать внушительный вестибюль, пройти еще пару извилистых коридоров и войти в общий шумный зал, полный гостей, снова прикрыв за собой двойные распашные двери, словно за ними я могу скрыть ото всех свою омерзительную асоциальность.

Сейчас, оставшись один в пустом мрачном коридоре, прислушиваясь к сдавленным рыданиям, я спрашиваю себя: что же будет дальше?

Это отрезвляет.

Я балансирую на краю пропасти, один шаг до края, признаю это или нет, отчаянно пытаясь найти нужные слова, но ничего не идет в голову.

Черт возьми! За все прошедшие недели, я же приготовил столько слов, правильных, проверенных, безупречно — точных слов! Но стоило увидеть её с ним, и все они одномоментно исчезли из памяти, как не имеющие большой важности.

А ведь я только-только начинал понимать, что с самого начала избрал ошибочную тактику — хотел силой вырвать желаемое. Раньше никогда бы не поверил, что простые действия и терпение дадут мне то, о чем я и мечтать не мог. Тысячи раз твердил себе, что она будет МОЕЙ, не понимая, что это слово очень многогранно и имеет множество оттенков. Я брал её тело без согласия, не осознавая, что это никогда не сделает её до конца моей. Потом, осознав, неделю за неделей я стоически наблюдал, как день ото дня она становится всё ближе, всё больше моей по-настоящему! Трудно поверить, что маленькие шаги ведут к большим переменам…

Сколько раз я давал себе обещание научиться терпению, ровно столько же — понимал, насколько бесполезна подобная затея. Я должен был выжидать! Однако снова сорвался… потерял контроль.

Все осознавал, но остановиться уже не смог.

Моя ревность порождает гнев — он и заполняет то самое чувство голода, заставляя идти и не на такое. Голод меняет восприятие и выворачивает наизнанку сознание. Ненавижу это состояние — из-за него в моей душе что-то пробуждается к жизни, что-то беспринципное, отвратительное. То, что я действительно не желаю познавать.

Смотрю на руку, которая до сих пор плохо слушается, и не могу поверить в произошедшее: наверное, она, зажив отдельной жизнью, сама решила отомстить изменнице, той единственной, которой готов был подарить весь мир, но… и отнять его у неё же. Ревность зашкалила с такой силой, что казалось — я сдохну, если не сотру с ее тела любое другое прикосновение, пусть сдирая кожу, если не забью своими отпечатками, если не сломаю, не раскрошу.

Ну, ничего, я уж постарался… объяснить ей, насколько… расстроен!

А она еще раз убедилась кто я…

Хватит обманываться!

Да, я чудовище! И пусть об этом помнит.

Что ж, она может меня ненавидеть. И, наверное, заслуженно. Но это не изменит ничего, по крайней мере мне ее ненависть не помешает двигаться дальше в наших отношениях… договоренностях. Чем бы, чёрт побери, это ни было!

* * *

Дыхание в такт. Пульс, как тиканье часов. Словно бомба с часовым механизмом ловко спрятана кем-то под черепом…

Сжимаю виски изо всех сил, до хруста в пальцах. Чувствую, как напряжена челюсть, аж скулы сводит, кажется вот-вот взорвусь.

Длинная секундная стрелка на моих Rolex рывками огибает очередной поворот вокруг своей оси, толкая с места минутную. Неторопливое время тихими щелчками механизма проступает сквозь сапфировое стекло, закрывающее платиновый циферблат. Цифра за цифрой, минута за минутой, но ничего так и не происходит, настоящее застыло, остановилось, а часы в моей голове, не зная об этом продолжают все так же неустанно стучать: тик-так, тик-так, тик-так…

Бешеная ревность до сих пор рисует перед глазами отвратительные сцены чужих постельных ошибок вперемешку с абстрактными картинами убийства, одну за другой и одну циничнее другой.

Теперь меня доводило до осатанения само по себе существование Кристиана Гордона, его слащавая внешность и пакостная натура вызывали во мне всевозрастающую ненависть при наших неизбежных встречах. Может быть я и поверил бы в его показное финансовое благополучие, и в то, что его костюм от «Армани» настоящий и сидит отменно, если бы не вонючий дешёвый одеколон и не собственноручно прилизанная прическа. Со времен его грязной интрижки с моей женой, я обращал на него внимание не более, чем на назойливую муху, но теперь же мои навязчивые мысли о нём и любой новый слух, даже вскользь касавшийся его, все больше усиливали жгучее стремление уничтожить этого человека.

Вернувшись в зал, где звенел столовый хрусталь и раздавался беззаботный смех, я миновал взглядом красноречивого лицитатора на сцене, оглядел толпу: у высоких двойных дверей на противоположной стороне увидел Гордона, который продолжал раздаривать улыбки и поддерживать однотипные разговоры, собрав вокруг себя некий кружок по интересам, производя впечатление уверенного в себе человека, видимо, не предполагая, что я могу устроить сцену здесь, посреди так называемого светского мероприятия, но вид у него был заметно взволнованный.

Он не учел одного — критиковать хозяина в его гостиной, стоя в толпе верноподданных, неприлично, столичный бомонд простит и уже завтра забудет любую мою скандальную выходку.

Пока я, сам того не замечая, сжимал и разжимал кулаки, приближаясь к объекту моего внимания, оратор на сцене продолжал бубнить, невнятно произнося номера аукционных лотов и их описание, а почтенная публика смеялась над его шутками, уже достаточно опьянев, чтобы считать их смешными.

— Подожди! — Даша порывисто схватила меня за рукав. — Остановись!

— Не вмешивайся!

— Дорогой, — она изо всех сил старалась сохранить на лице фальшивую улыбку, не ударить в грязь лицом и шедеврально завершить этот благотворительный вечер, — я тебя редко что-то прошу, но сейчас именно такой случай!

— Дорогая, я тебе редко в чем-то отказываю, но сейчас именно такой случай!

— Не трогай его! Только не здесь. Не сейчас. … Не перед всеми…

Вижу, как лихорадочно бьётся жилка пульса на её шее, шее без единого украшения, понимаю, что не ошибаюсь ни в чём, и от этого сатанею еще больше.

— Это же ты, сука, все подстроила? Ты?!

— Нет! Клянусь тебе, Марк! Я здесь совершенно не при чём! — громоздя одно слово на другое, она разволновалась, сначала неуверенно мямлила, а потом затараторила словно оправдываясь, заглядывая в моё лицо. — Я просто хочу сказать, что… Не знаю, что у вас с ним произошло, но… Марк! Ну нельзя же вот так, бросаться на людей безо всякой причины!

Чувствую, как на скулах хищно дернулись желваки, но, видимо, пребывая даже в состоянии истинного бешенства, я был вполне способен отшутиться:

— Неприязнь, личные счёты, состояние аффекта, адюльтер. Если тебе нужна причина — выбери любую! Смелее!

Не дожидаясь ответа я отодвинул ее в сторону, словно неодушевленный предмет.

К этому моменту толпа гостей, заинтригованных все более накаляющейся атмосферой, переполняющей этот, ставший тесным, зал, уже расступилась в форме большого круга, открывая мне поле обзора. Словно жертва, предчувствуя надвигающуюся опасность, Гордон тут же оторвался от своего собеседника, и мы встретились глазами: он был явно растерян, примитивный инстинкт самосохранения заставлял его следить за мной, как за особо опасным хищником, за каждым обманным скользящим движением, за всеми едва уловимыми изменениями во взгляде, за переменой эмоций, которые все до одной сейчас отражались на моем лице.

— Беркутов, какого хрена? … Ты на что-то злишься?

Мои лёгкие не хотят дышать воздухом, которым он дышит, а глаза не хотят видеть мир, который видит он. Мне кажется, что даже мой пульс раздраженно стучит его именем. Вот теперь я сам — та самая бомба, таймер на которой приближается к нулю с каждым словом, произнесенным моим давним оппонентом.

— Я? О нет… Злюсь — это мягко сказано!

Я был в агонии при мысли, что кто-то — НЕ Я — касается и имеет её как хочет.

— Ты же не собираешься… Я не буду драться с тобой… Мы взрослые респектабельные люди!

Гордон невольно попятился назад, интуитивно желая оказаться как можно дальше от меня, но я в два счёта преодолел расстояние между нами и, схватив его за лицо всей пятернёй, буквально припечатал к стене, приподняв над мраморным полом.

Я посмотрел ему в глаза и увидел отчаяние.

Злость набирала скорость, смешиваясь с ненавистью и яростью, выбивая из лёгких воздух, и я вдруг почувствовал, что ещё секунда — и я, чёрт возьми, не выдержу и словно обезумевший зверь адски завою! Потакая мне, то самое пресловутое светское общество, словно вмиг потерявшее человеческий облик, обезумело, как почуявшая кровь дикая стая, и их носы жадно втягивали воздух, отравленный чужим страхом, насыщенный испарениями человеческих тел, пропитанный приторными духами продажных женщин.

Видимо Гордон был в отличной форме, потому как замахнулся левой и сумел оттолкнуть меня от себя. Попробовал прощупать почву боковым, но я ловко ушел с линии атаки, поднырнув ему под руку. Защищаясь слева и справа я разогревался, чтобы в следующее мгновение точно врезать ему в челюсть.

Словно забыв кто я, как дворовый пацан я молотил и молотил его кулаками.

Гордон рассчитывал повалить меня, на миг замер, прежде чем прыгнуть: пригнулся, чтобы схватить мои колени. Я отскочил назад и пнул его ногой. Он выпрямился, слегка покачнувшись, и тогда я вмазал ему в брюхо — раньше, чем он успел защититься руками. Хватая ртом воздух, мой противник рухнул на пол.

Кожа на моих костяшках лопнула до мяса, пока я отделывал этого ублюдка, который трахал её, который посмел замахнуться на то, что было ему не по зубам.

«Хватит с него!» — крикнул кто-то. — Хватит!»

Тяжело дыша, я отступил назад, слегка прихрамывая, видимо, подвернул ногу.

Ждал, когда он пошевелится и встанет на ноги для второго раунда, но тот лежал неподвижно, прикрыв голову руками.

Я обвел глазами лица столпившихся вокруг меня людей — взгляд упал на огромное зеркало, протянувшееся вдоль одной из стен зала. Несколько долгих секунд я всматривался в отражение собственных обезумевших глаз, а затем повернулся к нему спиной и стремительно пошел к выходу.

Проходя сквозь толпу, я не обращал внимания на ухмыляющихся и весело обсуждающих мою скандальную выходку гостей, их пальцы тянулись ко мне, с благоговением, то и дело касались моих рук и плеч, выражая свое одобрение, и этим они будут хвастаться друг перед другом долгие месяцы.

Я уходил, не видя, как Гордон поднялся и похромал в противоположном направлении.