Глава 10
Как ни странно, но во всех своих злоключениях я обвинила роковое ожерелье. До абсурда, казалось бы. Но уникальное и баснословно дорогое ювелирное изделие словно издевательски подмигивало мне, шепча: «Надень меня! И ты получишь всю власть этого мира! … Ну же, надень!»
Так может шептать само время тихим шорохом падающих песчинок. Едва слышно, на грани слуха, где-то на пыльных полках шелестели страницами старые книги, как будто переговариваясь друг с другом. А я, как заворожённая, смотрела на крупные таитянские жемчужины в обрамлении золота с вкраплением великолепных бриллиантов, свет от которых мягко рассеивался ослепительными бликами, приковывая к себе взгляд, и отвечала: «Ты. Ты виновато!»
В тот вечер, привезя меня к дому, Богдан вышел из машины и, под раскрытым над головами пальто, довел меня до подъезда. Мы остановились у дверей, слишком близко друг к другу — настолько, что мне стало неловко, и я отстранилась.
Поспешно стянула и отдала его пиджак, сделала пару слепых шагов в сторону, выходя из-под защиты небольшого бетонного козырька. Белая крупа тут же сыпанула сверху, накрывая непокрытую голову и обнаженные плечи. Я запрокинула лицо вверх, чтобы чистый мокрый снег облепил кожу и смыл потеки туши. Снежинки не кололись, касались бережно, таяли и водой стекали вниз — по бледным щекам и шее.
— Вы замёрзните…
Произнёс он, но я даже не слышала! Старалась больше не смотреть на стоящего рядом мужчину, чтобы не зацепиться памятью за ещё какую-нибудь мелочь, не дать себе повода задержаться с ним хоть ещё на минуту, застрять в той душераздирающей истории ошибок, покалечивших моё наивное в своей трогательности доверие.
Подняв руки, нащупала застежку ожерелья. Расстегнув, сняла с тела тяжелые драгоценные бусины и протянула ему на раскрытой ладони, так обреченно-смиренно, на уровне рефлексов, словно стояла под дулом пистолета. Я тогда, конечно, понимала, что отдаться во власть страху не менее опасно, чем сопротивляться ему, что моя покорность и есть гибель, ибо гибель грозит мне самой, но все равно надеялась, что если избавлюсь от чужой вещицы, за которую люди готовы отдать миллионы долларов или забрать мою жизнь, на этом все закончится.
Но он не взял…
— Мне не приказано, а вам — не было велено. Если хотите, попробуйте вернуть ему сами.
Словно в ответ, чуть заметно задрожала моя рука, замёрзшие пальцы медленно сжались, обхватив дразнящие, мерцающие молочным блеском жемчужины…
* * *
Как мордой в снег, в реальность через неделю меня окунул Аркадий Абрамович:
— Москва, это, конечно, не Сибирь, но и у нас холодно, а в правом крыле до сих пор нет отопления! И не будет. Так как подрядчику мы более не интересны, он деньги с нас не собрал. Теперь ссылается на отказ заказчика от исполнения договорного обязательства и просрочку оплаты контракта, поэтому все работы, в том числе, по замене инженерных коммуникаций, ремонт фасада и крыши сворачивает. — Он выпалил все это единым духом, без пауз — без злобы и не грубо, лишь, чтобы заставить словами сделать хоть что-то. — Хватит ныть. Себя жалеть — последнее дело. Тут дети мёрзнут! А ну соберись, разберись, борись! И возьми себя в руки!
— Корпорация De Beers Berkut обещала закрыть все платежные поручения в срок!
— Суммы подрядчику перечислены не были. Видимо, спонсирование проекта ими было приостановлено.
«Я тебя уничтожу. Заберу у тебя всё, что дал. Я лишу финансирования горячо любимый тобой детдом. Перед тобой будет закрыта любая дверь!» — только в этот момент, я поняла, что это не просто слова. Все, сказанное мне Марком, обрело вполне себе реальный отпечаток: он наглядно, но пока только лишь слегка, придушил меня, демонстрируя свои незаурядные возможности и готовность в любой момент привести в исполнение свои угрозы.
Надо признать, очухалась я довольно быстро. В момент страх исчез, осталась одна ненависть, потому что отступать некуда. Видимо, от этого отчаяния, от какой-то безысходности я набралась наглости, и в тот же день вернулась на работу. Как бы то ни было, ни на один миг я не поверила, что Аркадий Абрамович имеет ко всему происходящему хоть какое-то отношение.
* * *
В который раз я хлопнула ладонью по письменному столу, заваленному многочисленными формальными отписками и последовательными отказами в субсидировании, намереваясь вывести себя из состояния упрямого оцепенения. Собственная неспособность справиться с возникшей ситуацией ранила.
Надо что-то делать… Надо привести в порядок растрепанные мысли…
Одинокая лампочка в старом плафоне на длинном проводе под потолком несколько раз мигнула и наконец зажглась, едва осветив кабинет тусклым желтоватым светом, оповещая о том, что за окном уже вечер, а сегодняшний день снова прошел впустую.
За окном огромные и пушистые, словно перья, хлопья медленно опускались на белоснежное одеяло, застилавшее обыденно грязно-серый асфальт. Для столицы такая погода являлась довольно необычной: уже несколько лет не было так много снега, тем более в начале зимы. Люди ещё не успели купить обновки, а посему ходили в самых тёплых курточках, что могли найти у себя в шкафу или на антресоли.
Дети уже вовсю строили снежные башни и крепости, несмотря на то, что одежда, не предусмотренная к такой погоде, быстро промокала. В жилых домах давно дали отопление, и только наш детский дом медленно замерзал. Теперь холод, словно яд, лениво распространялся по его пустующим коридорам, как по живому организму, и я не могла этому помешать. Все стихло в попытке сохранить остатки тепла: больше не слышны оживленные детские голоса, на лестницах нет движения — ребятишки оставались в группах, сгрудившись вокруг маленького, слабенького масляного обогревателя, чтобы не замерзнуть в классах родного детдома.
И в моей душе выключили чёртово отопление…
Отсутствующий взгляд то и дело переползал на помятый обшарпанный сейф, уместившийся между двумя шкафами, если старый железный ящик для хранения не особо ценных вещей и документов можно назвать сейфом. За его слегка перекошенной дверцей теперь лежало ожерелье, припрятанное мной в вязанной шапке.
А куда еще?! Дома такое не оставишь. А тут какая-никакая охрана…
Я поплотнее запахнула темно-серую шаль, в которую куталась весь день. Потёрла озябшие руки, подышала на пальцы, которые окоченели от холода и длительной письменной работы. Согреть их смогла бы кружка с горячим чаем, и я с сожалением посмотрела на пустую полку с уже выпотрошенной упаковкой чёрного листового, устало вздохнув, не желая спускаться на пролёт ниже, чтобы добраться до столовой, наверняка уже закрытой на ночь.
Я сгребаю со стола официальные отписки, нервно сминаю пальцами бесполезную бумагу, пытаясь таким образом скрыть дрожь и утыкаюсь в них. В тот момент мне хочется умереть. Идиотская жизнь не интересует меня ни на грош. Разве стоило выжить, чтобы увидеть воочию, как умирает дом твоего детства? Лучше бы я действительно сдохла в том пустом коридоре!
От бессилия хотелось завыть по-звериному или вцепиться кому-нибудь в глотку. Например, тому, кто зашвырнул меня сюда без единого шанса что-то изменить. И тут… Я даже не увидела… Услышала, как дверь распахнулась, стукнулась о стену, и сухое эхо удара утонуло в облезлой штукатурке, а на пороге кабинета возник Марк Беркутов, собственной персоной, затянутый в дорогой костюм, стоимость которого могла бы с лихвой перекрыть замену радиаторов отопления на этаже.
Внутри меня что-то встрепенулось, но это было настолько мимолетно, что я даже осознать этого не успела.
Его глаза сверкали злобой, но он был как всегда сдержан:
— Обсудим складывающуюся ситуацию.
Он почти никогда не включает вопросительные интонации. Холодная констатация факта, которая начинает кипятить кровь.
С убийственным сарказмом смотрю на него. Он и правда считает, что я не понимаю, сколь много всего можно вложить в такое мутное слово, как «обсудим», и что после всего, им содеянного, ничего хорошего от "обсуждения" я не ожидаю?
* * *
Он вошёл в мой кабинет, словно хозяин, плотно закрыв за собой дверь, несколько раз провернул ключ в замке. Связка зазвенела под его рукой, наполняя окружающее замершее пространство тревожным звуком…
Бросаю на него уничижительный взгляд и ловлю его на себе. Всего пару секунд с ним в одном помещении, а я уже начинаю задыхаться от нехватки воздуха. Нам двоим слишком тесно. Эти разящие чувства нервируют меня, и мне хочется поскорее вновь остаться одной.
Марк прошел по кабинету и остановился напротив меня, слегка наклонился, тем самым нависая сверху, опираясь на стол самыми кончиками холёных пальцев, словно брезговал дотронуться до столешницы.
Холод вокруг вдруг стал другим — до этого момента недвижимый, он медленно полз по моей спине, пробираясь между плотными слоями одежды.
Сердце заколотилось где-то в горле…
— Что на этот раз ты задумал, господин Беркутов? Снова накажешь меня за плохое поведение? Уволишь? — насмехаюсь. — Или убьёшь?
— Сама не придёшь. Лучше сдохнешь от холода. — Игнорирует мои вопросы, словно не слышит, но не сводит с меня глаз. — Просить гордость не позволяет?
Надменный вид незваного визитёра раздражал. Нет, не раздражал… бесил до потери пульса!
— Да откуда у детдомовской девчонки гордость?! — От злости я понемногу набираюсь безрассудной смелости. — Ну не гордые мы, не гордые! Я готова стоять на коленях, и не просто просить — умолять! А вот чувство собственного достоинства есть, оно никуда не делось, не вылетело из меня, когда, по твоему убеждению, я впервые раскинула ноги ради денег.
Он наклоняется, дотягивается до меня и с силой дергает мою голову к себе за затылок, приближая ещё ближе: мы почти соприкасаемся носами, безумное волнение доводит до оцепенения.
— Опустишься на колени для меня?
И вот теперь стало понятно, что так яростно пылало в его взгляде — лютая, безжалостная угроза.
Здравый смысл подсказывает мне, что нужно что-то сказать, прояснить ситуацию с ожерельем и подменой, чтобы оправдать себя, но я продолжаю глупо молчать. Меня прям трясёт от злости! Поверить не могу, что человек с таким необыкновенно гибким складом ума может оказаться настолько поверхностным и легковерным!
— И тогда ты возобновишь спонсорство? — Дышу полной грудью, стараясь успокоиться. — Ты ставишь мне ультиматум?
— Именно.
— Если ради финансирования отопления мне понадобится ползать у кого-то в ногах, хорошо! Но сначала, я поищу телефон Кристиана Гордона. Ну, или кого-либо другого…
Вижу, как мгновенно вскипает и испепеляет меня взглядом. И самое ужасное, он больше не пытается скрыть своей ярости!
— Повтори, — тихо требует Марк.
Тихо-тихо, как снег падает за окном, но так вкрадчиво, что мороз по коже. Чуть плечами не ёжусь, как он по нервным окончаниям проходится.
Он замолчал. На мгновение закрыл глаза. А потом снова приподнял голову и посмотрел на меня. Внезапно я оцепенела оттого, что увидела: его зрачки превратились в крошечные черные точки, а льдисто-голубая радужка стала огромной и заискрилась, будто покрылась тонкой коркой льда, я словно погружалась в ледяную бездну его взгляда, в которой даже черти и те тонут. И я тоже тонула, теряя себя…
Вот сейчас стало донельзя страшно. Ужас сковал сознание.
Кровь гулко шуршит в висках, это, наверное, самый громкий звук, который я слышу. От нервного перенапряжения сглатываю подступивший к горлу ком. Ладони с зажатыми в них отписками вспотели. Мозг начал лихорадочно перебирать в голове самые разные пути для отхода.
Я так резко вскочила с места, что рабочее кресло не удержалось и повалилось на пол.
Но грохоту не суждено было быть — мужские пальцы крепко обхватили шаткий предмет мебели и вернули его на место. В этот момент я шарахнулась назад. А Марк сделал два быстрых шага вперёд, придавив меня к подоконнику, с силой зажимая мне рот свободной ладонью.
Дрожащими неслушающими пальцами я попыталась оттолкнуть стремительно холодеющую руку, но не успела. Ледяная волна неспешно прокатилась по телу, сосредоточившись в горле, сжав сердце и обернувшись вокруг солнечного сплетения.
Безвольно обмякла, оглушённая агрессивным воздействием, напуганная до смерти. Почти безрезультатно я пыталась протолкнуть кислород в онемевшие лёгкие, совершенно отрешившись от окружающего мира, не замечая, как Марк встал в позу, расставив ноги на ширину плеч, и основательно преградил мне путь отступления, рукой скользнув по моей талии…
В тот же миг я почувствовала, что могу дышать, а моя юбка, собираясь складками, ползет вверх, оголяя ноги в колготках. Внезапно уже обе руки скользнули под резинку и потянули их вниз, до колен, но не сняли до конца, а остановились на полпути.
Внутри тревожным звоночком задребезжало напряжение, тугой пружиной стискивая внутренности…
Я поднимаю глаза. Его взгляд прикован ко мне. Мне кажется, никто еще на меня так не смотрел. Никогда. Он не просто смотрит на меня — он меня видит. Больше не приближается. Его губы на расстоянии вдоха.
Я могу только тихо всхлипнуть, когда его пальцы касаются тонкого хлопка моих трусиков. Одно простое прикосновение, а меня словно прошивает разрядом тока.
По коже бегут крупные мурашки, как будто под ней лопаются пузырьки шампанского, и я вздрагиваю, перебирая ногами, повертевшись и так, и эдак, но никак не могу избавиться от странного чувства. Вжимаюсь в подоконник, стараясь отодвинуться от Марка как можно дальше, в попытке прогнать все эти ощущения, но ничего не помогает. Готова кричать — так мне хочется вцепиться ногтями в вены на его шее, но как могу я удерживаю себя от опрометчивого желания.
А параллельно изо всех сил подавляю рвущиеся наружу слёзы. Нельзя. Нельзя показывать перед ним слабость, да и проблем он мне потом за такую «демонстрацию» устроит «по самое не балуй».
Марк смотрит на мое лицо напряженно, серьезно, а его пальцы уже сдвигают трусики в сторону и…
Понимающая усмешка на плотно сжатых губах, требовательный взгляд голубых глаз и пальцы…
Пальцы, которые задевают клитор, но упрямо не проникают внутрь…
Прикрываю глаза, погружаясь в глубину собственных ощущений, но оттуда меня выдергивает, словно за шкирку, ровный, чёткий приказ:
— Смотри на меня.
От неожиданности сердце ухает в пятки, отскакивает и застревает в горле. Собираю свои дрожащие потроха в кучу и медленно поднимаю веки, встречаясь с ним взглядом.
Снова ощущения на грани: изнутри больно рвёт от каждого касания…
Марк вставляет в меня кончик одного пальца, углубляет его под мой тихий всхлип, надавливает, и он проникает в меня полностью, до костяшек. Мои мышцы сжимаются вокруг него, пульсируя яркой вспышкой дразнящей боли от жесткого проникновения. Выдох смешивается с его, когда к первому он добавляет второй и начинает резкие толчки, усиливая темп вторжения.
Без намека на какие-либо чувства.
Без эмоций.
Жар разрастается, волнами расходясь по всему телу, выступая на коже испариной, до предела обостряя предательскую чувствительность.
Мы так близко, что я вижу, как бьющаяся жилка на его шее с силой гонит кровь по артериям…
Его губы едва касаются моих, но все же не касаются, и это раздражает еще сильнее. Сколько раз за прошедшие недели я невольно представляла себе, что он накрывает мой рот своим, несмотря на то, что сама жизнь прочертила между нами разделительную полосу. А теперь, когда все это реально, я хочу одного — исчезнуть. Боюсь, что если наши губы ещё раз когда-нибудь соприкоснуться, то обратной дороги из ямы с чертями уже не будет…
Я попаду в ад. Именно туда мне дорога!
Рука Марка стала работать быстрее, с каждым глубоким проникающим толчком отпуская все больше и больше самоконтроля. Он трахает меня настолько жёстко, что я начинаю испытывать страх, что он может поранить меня изнутри, но все это… Слышу, как его дыхание вырывается шипящим звуком сквозь стиснутые зубы. Это первый раз, когда я вижу, как он скалит зубы и шипит на меня, шумно выдыхая, но ни на мгновение не останавливается.
Кажется, мой мозг полностью отказывается здраво соображать, в моих движениях нет никакого смысла: бессознательно тянусь к нему, слегка прогибаюсь, морщась и бросая всякие попытки сдвинуть ноги, бетонный подоконник впивается в поясницу всё сильнее, раздражает. Почти больно.
Мои руки сводит от желания прикоснуться к нему…
Низкий рык вырывается из его горла.
Между ног становится настолько горячо, что всё тело начинает бить мелкий озноб. Сознание опять затуманилось, восприятие сузилось на пылающих огнём мужских пальцах. Я вновь прогнулась, разомкнула губы, жадно глотая прохладный воздух. Внизу живота уже не просто потягивало, а буквально скручивало спиралью, и… я застонала, захлёбываясь дыханием.
Чувствую пульсацию по всему телу. Мышцы напряженно сжимаются вокруг его пальцев. Ощущение удовольствия между ног становится просто невыносимым… Вот-вот… Клянусь, в эту секунду я слабее, чем когда-либо, совершенно не контролирую ситуацию и… себя. И в ту же секунду все исчезло — Марк грязно выругался и резко вынул из меня пальцы, когда до разрядки оставалось совсем чуть-чуть, не позволяя мне дойти до конца.
Он как будто держал мой взгляд, запрещая отвернуться, тем не менее отстранился, всего на пару сантиметров, но и этого хватило, чтобы я вспомнила кто он, кто я.
Дьявол, будь он проклят!
Меня всю трясло от напряжения!
Его бледные глаза блестят в тусклом свете, он сжал челюсть ещё крепче — красивое лицо превратилось в ожесточенную маску.
Его отрывистый голос, вперемешку с матерной руганью, звучит слишком близко от моего уха:
— Внимательно слушай, повторять не буду, но в случае чего накажу. Сбежать не получится, попытаешься — рискнёшь благополучием своих воспитанников… в лучшем случае. Слишком уж явного хамства не потерплю. Хочется подгадить — изворачивайся так, чтобы мне не захотелось тебя снова выпороть. Всё понятно? К тому же, не вижу я никого рядом с тобой. Так что… Кто-искать-то будет?
— Из детдома будут…
— Не особо им это и надо. Нашли — хорошо, не нашли — ещё лучше.
Он говорил спокойно, но это спокойствие меня и пугало. Виделось сейчас в нём что-то тёмное, в лёгком наклоне головы — хищное, в блеске чуть прищуренных глаз — нехорошее, расчётливо-холодное — в слегка подрагивающих пальцах, которые ещё недавно были во мне.
— Надеюсь, ты схватываешь на лету всё, — отчеканил он жестко, — а не только, как широко надо раздвигать ноги передо мной или Гордоном. И еще. С утра будут проплочены котлы отопления Ferolli. Завтра будет произведен монтаж и далее заключение договоров с газовщиками и пуск тепла.
Сказал, словно выплюнул. И ушёл, оставив меня одну.
Ушёл…
А я всю ночь просидела, забравшись с ногами на подоконник, прислонившись виском к ледяному стеклу, пытаясь справиться с раздражением.
Это всё равно, что найти в любимой, истрёпанной уже до дыр, заученной наизусть книге нечитанную главу. Волнующе приятно, едва сдерживая нетерпение, дрожащими руками открыть новую страницу, прочитать несколько абзацев… а затем поверх заветных строк ляжет чья-то ладонь, причём так, что отдельные слова и фразы проглядываются, но в единую картину уже никак не складываются. Поднять горящие непониманием и обидой глаза, чтобы наткнуться на заявление, что прочитать дальше не получится. Бесплатно прочитать.