Глава 11
Как только Марк отступил от меня, я дернулась в сторону, словно нас разбросало друг от друга от сильного удара током… и, не оглядываясь, рванула по коридору.
Он не прикасался ко мне. Абсолютно. Но я настолько ярко чувствовала его несуществующие прикосновения ощутимыми покалываниями на своей коже, словно фантомными переживаниями меня снова и снова память насильно возвращала в ту ванную комнату в его квартире, с силой швыряя на мокрый пол, прямо под него… раскрывая мои бедра навстречу его безумию.
«Боюсь его?»
Не знаю… Скорее я боюсь очень странной, почти неконтролируемой реакции своего тела на его прикосновения. Легкое возбуждение, трепетом проходит по моему телу… Я чувствую его до дрожи в коленях, пропуская через себя пойманный азарт мужской заинтересованности мною…
Перед закрытой дверью в детскую останавливаюсь. Мои подопечные семилетки, наверняка, уже вернулись с обязательных утренних занятий, поэтому я пытаюсь отдышаться прежде, чем войти к ним. Провожу руками по своей шее, подушечками холодных от волнения пальцев задевая горячую кожу, чувствуя бешенную пульсацию моего сердца, выдающую вполне объяснимое неравнодушие к появлению здесь Марка.
Глубоко вдохнув, на выдохе открываю обшарпанную дверь, дергая ее ручку на себя и приклеиваю на лицо широкую приветливую улыбку, которая сейчас никак не вяжется с моим нестабильным внутренним состоянием, но, как только вхожу внутрь скромного ярко-освещенного помещения, обо всем забываю, обласканная искренним детским вниманием и множеством маленьких ручек, вмиг сомкнувшихся на моей талии…
– Ну! – шутливо прикрикнула на ребят я, зажмурившись от удовольствия. – Чем обязана такой теплой встрече?
– Екатерина Сергеевна! – вразнобой отвечают они, и от разноголосого хора детских голосов звенит в ушах. – Мы думали, что вы уже не вернетесь! Бросите нас!
Я сажусь на корточки, почти касаясь коленями пола и, снимая с себя детские обветренные ручки, поочередно целую их в маленькие, протянутые ко мне сухие горячие ладошки…
– Вас опять на улицу выводили? – неодобрительно покачала головой я. – Что на этот раз?
– Так внеплановая уборка во дворе! … – Вон какой снежище выпал! … – Не потреплю откровенного безобразия на вверенной мне территории! – кто-то из ребят смешно спародировал нелюбимую ими директрису.
– Шшш! – я приставила палец к своим губам, успокаивающим жестом стараясь отвлечь многочисленные взгляды детских глаз от своих, мгновенно повлажневших…
Детский труд – это хорошо… До тех самых пор, пока он не перерастает в откровенную безжалостную эксплуатацию. Еще с моего детства здесь, в этом детском доме, это называлось красивым словосочетанием «воспитание трудолюбия». Им-то громогласно и руководствовалась директриса, тем самым прикрывая дыры в коммерческом бюджете. То и дело незаметно списывая деньги за обязательную уборку территории себе в карман, заставляя ребятишек, в продуваемых прохудившихся от времени пальтишках с чужого плеча, часами сгребать снег и выносить его тяжелые кучи за забор «образцово-показательного» учреждения.
Неприятные воспоминания о моем детдомовском детстве бесконтрольно множатся в сознании. Сейчас я нехотя смотрю на свои ухоженные руки с тонкими аристократичными пальцами, но вижу не их, а перед взором мелькают мои детские израненные ладошки, точно такие, как у этих ребятишек…
– Мы подумали, что стали не нужны вам! – едва слышно сказал кто-то из ребят, явно высказывая этим общее мнение.
Тихо произнесенный, вслух озвученный, ранее затаенный детский страх приглушённо прошелестел над их головами…
– Зря, – тут же бодро отвечаю я. – Помните, я как-то не так давно рассказывала вам, что все мы кому-то нужны? Все! Каждый из вас без исключения кому-то очень нужен!
– А вы, Екатерина Сергеевна, думаете, что тоже нужны кому-то? … – Ну, кроме нас…
– Думаю да… Совершенно точно нужна! – ответила я, и мой взгляд с любовью бегло прошелся по склонившимся ко мне детским макушкам, пока не замер на вошедшем.
«Долго ли Марк с директрисой стояли в приоткрытых дверях, прислушиваясь к нашей беседе?»
Не знаю. Не заметила.
Но меня, словно обожгло его интересом! Льдисто-голубые глаза мужчины до сих пор горели не прошедшим желанием, изводящим воображение возбуждением, словно отзываясь на сверкнувшую в моем взгляде немую взволнованность…
***
Смотрю на нее, в окружении склоненных к ней детских головок, и каждый глоток воздуха царапает стенки моего горла унизительной жалостью. В машине с раннего утра лежит тоненькая папка с изложенной в ней скудной биографией той, ради которой я здесь…
Иванова Екатерина Сергеевна – гласит наспех нацарапанная информация на титульном листе смятого и от времени пожелтевшего, но все еще плотного картона. Девушки две. Это уже понятно. Абсолютно одинаковых людей не существует… если только это не идентичные близнецы. Первая из них – моя жена, Беркутова Дарья Сергеевна, в девичестве Мороз. Вторая – тоже Сергеевна, по стечению странных и абсолютно непонятных мне обстоятельств, с часто встречающейся обыкновенной фамилией Иванова, которую с легкой руки дарят воспитатели со скромной фантазией почти всем воспитанникам детских домов…
В папку я заглянул лишь мельком и ничего нового для себя там не увидел, поэтому оставил ее за ненадобностью все там же, на заднем сиденье своей машины. Я знаю семью Даши, хоть и виделись мы всего раз, теперь я трезво осознавал, что девочек просто разделили в младенчестве. Одну – оставили дома, в полной, но совсем небогатой семье, а вот вторую, точную копию той, что оказалась нужна родителям, без сожалений, и еще до года, отдали в дом малютки, откуда она, по распределению и попала в детский дом на Лебядянской…
Где-то внутри защемило от вопиющей несправедливости, и я поднял руку и, согнув ее в кулак, незаметно для окружающих ударил себя в район солнечного сплетения, стараясь, чтобы ком, стоящий у меня в груди, провалился чуть ниже, позволив мне дышать…
Больно? Мне – нет.
Больно будет той, что узнает о существовании родителей, которые до сих пор живут в Подмосковье, не вспоминая о другом, как оказалось, ненужном им ребёнке. Более того, за прошедшие годы, немного поправив свое материальное положение, они родили еще одну дочку, которую оставили из-за положенного по новому закону материнского капитала, склонившего родительские весы алчности в пользу второго, оставленного в семье, такого же ненужного, но ценного для изрядно потрепанного семейного бюджета ребёнка…
Глядя на девушку перед собой, теперь, я отчетливо замечал, недоступные моему глазу до этого времени, существенные отличия двух одинаковых близнецов. Понятно, что их поразительное внешнее сходство обусловлено генотипом, а различия, соответственно – средой. В данном, конкретном случае, насильственно созданная этим девочкам разница в условиях жизни, против их воли наложила свой несмываемый отпечаток на внешние данные ненужной родителям идентичной копии. Хрупкая, с почти прозрачной перламутровой кожей, больше напоминающий белый жемчуг, с тонкими сетками голубых прожилок – вен, спускающейся по нежной шее вниз, собираясь в замысловатый рисунок под правой ключицей… Со щеками, впалыми от частого, скорее всего, систематического недоедания, но на удивление привлекательной, подчеркнутой вынужденным голодом, ярко-выраженной линией точеных скул…
Такая колоссальная и очевидная разница двух девушек!
– Марк Эмильевич! – все еще держит меня за предплечье цепкими пальцами надоевшая до изжоги директриса, снова и снова пытаясь что-то сказать мне, но я не слушаю ее, смотря только на ту, что передо мной, – Марк Эмильевич!
Захотелось уйти. Прямо сейчас, грубо стряхнув с себя настойчивую руку!
От нарастающих воспоминаний о неблаговидной цели своего визита сюда снова заныл пустой желудок. Предложение щедрой помощи детскому дому – лишь благовидный предлог. Настоящая причина моего визита до неприличия отвратительна: я снова хотел унизить ту, что так напоминает мне о неверной жене… именно поэтому во внутреннем нагрудном кармане моего пиджака – узкая бархатная коробочка, в которой то самое бриллиантовое колье, исцарапавшее хрупкую женскую шею, выкупленное мной из принципа за бешенные деньги. Почему выкупил?
Потому, что я – монстр, бездушный, как эти камни, прожигающие дыру в моей груди.
Потому, что снова захотел увидеть их несмываемые отпечатки на шее той, что и так избита жизнью…