Глава 12
Лишь на секунду наши взгляды еще раз перехлестнулись и, именно в этот момент, для меня исчезло всё вокруг… осталась только пронзительная льдисто-голубая жалость точно под цвет его глаз… а потом, он брезгливо стряхнул холёные пальчики директрисы со своей руки, словно нитку, прилипшую к ткани дорогого пиджака, резко развернулся и не оглядываясь вышел…
«Ушел… Совсем?»
В груди знакомо защемило от грустного чувства сожаления. Я прикрыла глаза в тщетной попытке спрятаться от окружающей меня реальности и, хоть на мгновение, остаться наедине со своими неожиданными эмоциями. Его жалось хлестко резанула меня по нервам так, что во рту появился очень неприятный и непривычный мне металлический привкус крови…
«Зачем приходил? … За моей правдой? … А когда узнал ее… то, что я не его Даша… тут же растерял весь свой нездоровый интерес?»
Воспоминания о нашем поцелуе бьют, как током по губам!
Бессознательно поднимаю руку и кончиками пальцев пытаюсь стереть эти томительные покалывания. Тот, самый первый, поцелуй с ним, конечно, оставил чувственные впечатления, которые осели огненными мурашками на моей коже, но, вместе с ними, я на своей шкуре почувствовала охотничий пыл этого монстра. На своем теле узнала и запомнила хищный азарт разъяренного от похоти зверя, с которым он готов был рвать мою вибрирующую от страха плоть, лишь почувствовав малую толику разжигающего его ярость сопротивления.
От многочисленных воспоминаний, по моему телу снова проходит дрожь от жгучего отвращения… от кончиков пальцев на ногах до чувствительных бедер, пробираясь по их внутренней стороне, залезая мне прямо под кожу… На таких, как он, лучше любоваться издали, не прикасаясь и обходя стороной их обжигающую живую заинтересованность…
«Пусть уходит! … Это к лучшему!» – ответ на все мои многочисленные вопросы аритмией выстукивает возмущенное сердце…
– Екатерина Сергеевна, – без сожалений, словно с мясом, вырвал меня из глубокой задумчивости в реальность голос Натальи Леонидовны, которая никуда не ушла, продолжая свысока придирчиво рассматривать нашу небольшую «группку заговорщиков». – Я хочу видеть вас у себя. Прямо сейчас.
Она даже ждать меня не стала! Развернулась и вышла. Мне пришлось быстро догонять ее в полутемном узком коридоре, а потом понуро следовать за ней и молча отсчитывать оставшиеся шаги до ее кабинета. Зайдя внутрь небольшого помещения, я прикрыла за собой дверь, до чувствительного щелчка, который наглухо перекрыл для меня пути отхода.
Слежу за тем, как она неспешно обходит свой стол и неторопливо усаживается напротив меня в кресло. За годы единоличного правления здесь, ее движения приобрели солидность. Она ставит локти на стол и складывает руки «домиком», опираясь на сомкнутые пальцы двойным подбородком и, подняв на меня осуждающий взгляд, беззвучно ждет, унизительных для меня, повторных оправданий моего возмутительного прогула.
Сердитое молчание давит на мои натянутые почти до предела нервы… но я знаю, что объясняться с ней придется еще раз.
С раннего детства, стоя здесь, у самой кромки старого ковра, упираясь в нее только носками поношенных туфель, но не переходя на безворсовую ткань с затертым рисунком, боясь пошевелиться, я испытывала нестерпимый стыд, от которого сгорала заживо за свои незначительные шалости. Прошло время. Я выросла, но отвратительные ощущения никуда не исчезли…
– Наталья Леонидовна, – хрипя пересохшим от волнения горлом начинаю я, – прошу вас!
Она все так же молча, расцепив пальцы, покопалась рукой в беспорядочной кипе бумаг на своем столе и выудила оттуда один зарплатный лист с моей фамилией, пренебрежительно толкнула его в мою сторону.
«…Я сниму с твоей зарплаты все надбавки и премиальные! Все до копейки! За этот месяц получишь только голый оклад…» – в памяти тут же всплыл наш пятничный телефонный разговор.
Я, скорее, с благодарным выдохом, чем с лёгким сожалением, сделала шаг вперед и, взяв протянутую мне ручку, быстро нацарапала на расчётном документе свою скромную подпись, соглашаясь, не глядя и без интереса отписывая кому-то свои, с трудом заработанные, деньги. Все также молча, директриса подтянула к себе листок, прошарила каждую цифру в нем взглядом и, выдержав незначительную паузу, кивком головы указала мне на дверь.
– Спасибо! – выдавила из себя я и быстро покинула кабинет.
***
День шел почти в штатном режиме, если не считать нескончаемых разговоров о щедром благодетеле, который, к удивлению всех работников, появился на пороге нашего детского дома ранним утром.
Девушки-воспитатели, да, чего уж там, девушки! Все женщины, независимо от возраста, в перерывах между занятиями со своими неугомонными подопечными, шептались друг с другом, примеряя всевозможные варианты дальнейшего развития событий, мечтая о капитальном ремонте и обсуждая мужскую привлекательность известного мецената…
Все эти оживлённые разговоры о нем невыносимо царапали мой слух.
Этот долгий день мог и закончиться штатно… если бы не одна, ошарашившая всех новость: к концу рабочего дня высшим руководством со своей должности была снята директриса, много лет неизменный руководитель нашего детского дома – Наталья Леонидовна Кучеренко.
Перешёптывания в полутемных гулких коридорах сразу смолкли…
Мы боялись озвучить свои затаённые страхи друг другу. Их можно было прочесть только в глазах каждого из нас: в одних это было тревожное ожидание кардинальных перемен, в других – боязнь, что это будут за перемены, и что они принесут нам и нашему детскому дому…
Одевались и уходили по своим домам в одиночестве и молча.
Я тоже натянула на худенькие плечики свое пальтишко, ловко застегивая его на все старенькие пуговички, то и дело посматривая на разыгравшуюся непогоду за окном. Поежилась и повыше подняла воротник. Конец ноября в этом году был холодным и на удивление снежным. Идя к выходу, мысленно посчитала оставшиеся в кошельке деньги и неслышно выругалась, вспоминая, что поддавшись противоречивым эмоциям, в выходные купила на последние триста рублей треклятый глянцевый журнал, увидев на его обложке Марка Беркутова. Вспомнив об оставшейся мелочи, нырнула рукой в неглубокий карман и, выудив оттуда целую пригоршню десяток, удлинённо выдохнула. На молоко и хлеб хватит.
Толкнула входную дверь, которая поддалась мне с надсадным скрипом ржавой пружины, и в лицо, брызгами, ударил колючий снег, бросив к моим ногам промозглый ноябрьский холод. Прикрыв глаза ладонью, быстро сбежала по широкому крыльцу, почти натолкнувшись на заднюю дверь черного внедорожника. Отняла руку от лица и медленно подняла глаза вверх, сначала осматривая мощные натертые до блеска колеса, затем отполированный кузов, в котором почти зеркально отражается свет придорожных фонарей, выше, до полностью открытого окна, уже там наткнулась на знакомый стальной взгляд льдисто-голубых глаз, и тут же испуганно отскочила на шаг назад.
– Я с вами никуда не поеду! – от волнения, первая затараторила я, – Хватит! Наездилась!
– Нам нужно поговорить, – поморщился Марк и раздраженно поджал губы, но тут же продолжил, – только поговорить. Видя мое скептическое недоверие, которое я даже не пыталась скрыть от него, добавил, – Не трону тебя. Обещаю.
На секунду замешкалась, но сырой ветер с такой силой дунул мне в спину, подтолкнув меня к небогатому выбору, что я шагнула к машине, открыла заднюю пассажирскую дверь, аккуратно усаживаясь внутрь идеально чистого, комфортного салона, и по-детски зажмурила глаза, в ожидании крупных неприятностей.
***
Ехали не долго. Молча.
Он привез меня в шикарный, панорамный ресторан в «На Болотном» на Берсеневской набережной.
Как только Богдан припарковал наш автомобиль, Марк вышел, хлопнув своей дверью и, не дожидаясь меня, размашистым шагом прошел к его входу. Я же остановилась у машины. Застеснялась идти дальше. Моё, местами потертое, старенькое пальтишко и шерстяное платьице с чужого плеча никак не вязалось с, предполагаемым мной, внутренним лоском кричаще-роскошного интерьера. Я засунула руку в карман и нервно перебирала пальцами отложенные на хлеб десятики. Каждый шаг Марка совпадал с очередной, отсчитанной мной монеткой… их оказалось не больше десяти, а потом он обернулся…
– Ну же! Катя!
И, следуя за своим распространенным именем, я сделала свой первый шаг вперед… навстречу к нему…
Услужливый администратор на входе даже не обратил внимания на мой внешний вид, явно не соответствующий дресс-коду данного элитного заведения, пытаясь всячески угодить постоянному гостю. Марк, в свою очередь, галантно помог стянуть с моих плеч пальто, которого я так стеснялась, передав его в просторную гардеробную, перехватил мою дрожащую руку и потянул меня следом за собой к уединенному, скрытому от любопытных глаз, явно закрепленному за ним небольшому столику.
Я шла, ошарашенно озираясь по сторонам.
Красивейшее место с явно заоблачными ценами. На мою зарплату я никогда не смогу позволить себе здесь даже чашечку пакетированного чая, хотя, вряд ли здесь имеется такой. Это очень смущало меня, если не сказать нервировало. Я никогда не была в таких пафосных и дорогих местах ранее.
Отодвинув для меня стул, Марк, обошел наш столик и сел напротив меня, явно чувствуя себя здесь максимально комфортно. Весь этот шик, лоск, богатство – это определенно его стихия. Не моя…
Подошедший к нам официант, предупредительно подал мне меню и встал рядом в ожидании заказа. Я нервно сглотнула, нерешительно отложив его на край столика, боясь открыть и увидеть здесь цены. Марк вопросительно приподнял одну бровь, следя за моими действиями. Моя реакция ему, явно, не нравилась.
Но все дело было даже не в этом ресторане… а в том, что рядом с ним я чувствовала себя крайне неуютно и очень нерешительно.
– Можно, сегодня я сделаю заказ? – Марк нарушил мои размышления.
– Я думала, что мы просто поговорим…
– Я не обедал сегодня. Одно другому не мешает.
Я молча кивнула.
Даже не открывая меню, он не задумавшись продиктовал:
– Романе-Конти 1945 года одним бокалом для дамы и виски Macallan со льдом. Для девушки – салат с морепродуктами, для меня – тартар из говядины. Два стейка Рибай, для меня прожарка – Medium, для дамы – Medium Well.
Официант, до сих пор дежуривший у нашего столика, оживился и тут же ответил:
– Романе-Конти 1945 года бокалами не продается…
– Тогда всю бутылку, – быстро перебил его Марк.
Приняв заказ, услужливый официант незаметно удалился, оставив нас в относительном уединении.
– Я не съем столько… – нерешительно запротестовала я.
Он только недовольно повел бровью и, в ожидании нашего заказа, положил на стол две папки, одну – новенькую, глянцевую, другую потрёпанную временем из пожелтевшего старого картона, и подтолкнул их в мою сторону, не отводя от меня глаз.
– Что здесь? – не удержалась от лобового вопроса я.
– Здесь… Вся твоя жизнь. С рождения. Прошлое и, возможно, будущее, если ты, конечно, согласишься на него.
***
Свое откровенное презрение к Марку я не скрывала, но сейчас, вокруг нашего столика, оно сгустилось так, что хоть ножом режь. Он чувствовал это, но, почему-то терпел. Только раздражённо ослабил узел на своем дорогущем галстуке и нервно забарабанил пальцами по столу.
Меня такая оторопь взяла, что на пару минут между нами повисло гнетущее молчание…
Я не знала, что ответить, лишь неотрывно смотрела на эти самые папки перед собой, словно старалась просверлить в одной из них дыру. Меня интересовала только одна. До дрожи в пальцах захотелось хоть на секунду прикоснуться к своему прошлому, поэтому я, медленно подняла руку и протянув ее, чуть дотронулась до пожелтевшего картона, бережно погладив потертые временем края…
Сейчас я не могла контролировать свои эмоции, поэтому прикрыла глаза, чтобы не обнажить свои истинные чувства перед сидящим напротив меня, по сути, абсолютно чужим мужчиной. Рука предательски дрожала, поэтому я отдёрнула ее, снова спрятав под столом, но не удержалась и потерла подушечки своих пальцев, словно обожглась той самой суровой правдой, скрытой от меня за плотным слоем старого картона.
– Не откроешь? – первым нарушил наше натянутое молчание Марк.
Сейчас я смотрела на две такие разные, лежащие передо мной папки, и я была точно между ними, на отчуждённой середине, где-то между своим будущим и прошлым, между неприметными "можно" и "нельзя"…
– Нет.
Отказ самопроизвольно сорвался с моих губ, и я почувствовала минутное облегчение, словно тяжесть моего далёкого прошлого слетела с моих плеч, и страха перед новым будущим больше не существует…
– А эту?
Он слегка пододвинул ко мне новенькую папку, оставляя свои пальцы на ее гладкой поверхности и так замер, в ожидании моего решения.
– Зачем все это? Для чего? – не сдержалась я, – Я не хотела и не просила, чтобы ты ворвался в мою жизнь и натоптал в ней! С какой стати ты решил, что можешь, по своему усмотрению, что-то менять?! Перечеркивать, стирать, обновлять! – в горле стоял горячий комок нестерпимой обиды, который я никак не могла проглотить. – Я не жду от тебя ничего. Не нужно. Ни хорошего, ни плохого. И даже этот сегодняшний ужин был ни к чему! Я его не оценила…
– Потому, что ты еще ничего не ела, – парировал Марк, слегка поморщился, видимо от невольной досады, – чёрт, – выругался, сделав секундную паузу, но сразу продолжил, – да дай ты мне шанс извиниться перед тобой!
Подняла салфетку со своих колен и аккуратно положила ее на уголок стола. Не желая его слушать, я начала подниматься и, видя мой молчаливый ответ, но не принимая от меня категоричный отказ, он положил свою ладонь поверх моей, удерживая меня и предпринял еще одну судорожную попытку:
– Я предлагаю тебе занять должность руководителя вашего детского дома. Назначение уже одобрено и подписано, осталось только получить твое согласие и поставить утвердительную подпись на документе. Не хочешь ради себя, так останься и прими мое предложение ради детей! У тебя появится возможность улучшить для них условия проживания и содержания, поменять их жизнь.
Его настойчивое прикосновение обожгло мою кожу. Я подняла глаза и, встретившись с его взглядом, тряхнула своей головой, пытаясь вникнуть в его слова и выкинуть из своей памяти все еще живое воспоминание о недавно произошедшем между нами. Попыталась выдернуть руку, но он ловко перехватил мою ладонь своими пальцами, лишь слегка сжимая ее, и мне пришлось снова посмотреть на него…
– Я оставлю за тобой право выбора. Обещаю. Давить на тебя не буду. Сейчас я прошу тебя только поужинать со мной. Ничего больше.
Кивнула, и он отпустил, а я снова заняла свое место за столом и вновь накрыла колени накрахмаленной салфеткой. Марк взял вилку и молча принялся за свой салат.
В этом мы с ним оказались на удивление похожи. Я никогда не любила длинных разговоров, отдавая предпочтение молчаливому раздумью. К чему обманывать себя и его, прикрываясь излишними пустыми беседами?! Ведь я уже сделала свой выбор!