Глава 13
Сегодня утром, держась за ручку входной двери детского дома, нервничала, поэтому никак не решалась войти…
Эта минутная пауза мне была необходима, чтобы совладать с нахлынувшей волной беспорядочных эмоций и принять внезапные перемены. От воспоминания об окончании вчерашнего ужина, правую руку свело фантомными ощущениями: пальцы до сих пор чувствовали холод перьевой ручки Parker, которой я подписала должностное назначение, дав на него свое согласие.
Вторая папка, с моим прошлым, так и осталась закрытой. Марк не убрал ее, и она продолжала лежать на столе между нами, поддразнивая меня скрытой в ней конфиденциальной информацией. Я больше ни разу не прикоснулась к ней, но, тем не менее, в течении всего вечера украдкой продолжала кидать на нее любопытный взгляд, убеждая себя в ее бесполезности… История моего рождения в ней не означает истину.
После ужина Марк подвез меня до дома и молчал всю дорогу. Я тоже предпочла задумчивую тишину неловким разговорам. Как только машина остановилась, кивнула ему и вышла тихо прикрыв за собой дверь…
Не оборачиваясь, зашла в подъезд.
Отсчитываю ступеньки, как года, проведенные в серых стенах детдома. Понимаю, что нужно выбросить мысли о своем прошлом из головы. Решительно выкинуть, выдернуть детские фантазии о неизвестных мне родителях, вместе с корнем… но снова и снова, будто наказывая, память возвращает меня в безрадостное голодное детство…, и я вижу размытый мираж счастливой семьи перед своими заплаканными глазами…
Зашла в квартиру и сразу легла, но время шло, а я никак не могла уснуть, рассматривая тусклое мерцание холодного лунного света, что стелется по полу…
Сытый желудок непривычно тянет, поэтому не могу найти себе место на узеньком стареньком диване. Откидываю в сторону шерстяной плед, понимая, что мне необходим воздух. Встаю и подхожу к окну, приоткрывая только его маленькую форточку. В комнату тут же врывается свежий воздух, и я, глубоко вдыхая его, впускаю в себя ночной ноябрьский холод.
Взгляд сразу же цепляется за неосвещенную черную машину с потухшими габаритами, продолжающую стоять недалеко от давно спящего подъезда…
Марк. Он не уехал.
Провела кончиками пальцев по холодному стеклу сверху вниз, и в моем воображении снова нарисовался образ счастливой семьи, где мне не было места. Только в этот раз семья эта была не из потаённых глубин моего детства, а Марка и Даши… и я, совсем рядом с ними, но за этим самым стеклом, укравшая чужое отражение, подглядывающая за чужим счастьем… Наклонилась к окну, и дыхание легким облаком осело на его прозрачной поверхности размытым контуром воображаемой идеальной картинки. Решительно подняла руку и стерла ее, размазав по стеклянной глади пальцами…
Словно соглашаясь со мной, машина рыкнула, осветив темноту двора ярким светом фар и медленно отъехала, скрывшись за поворотом.
***
А сегодня утром, держась за ручку входной двери детского дома, нервничала, поэтому никак не решалась войти… но потом, потянула ее на себя и зашла внутрь, тут же ловя на себе настороженные взгляды. Смотрели украдкой, но, как только ловили мою ответную заинтересованность, тут же отводили свои глаза, опуская их в пол… А я боялась, как бы мне не зареветь от такого радушного приёма, поэтому почти летя, добежала до кабинета директора, в который еще недавно боялась входить до трясучки в коленях…
По привычке перевела дыхание и вошла… к своему удивлению столкнувшись там с невысоким, почти иссушенным возрастом старичком.
– Извините, – от волнения затараторила я, чуть не сбив его с ног, – прошу меня простить… Я, наверное, что-то перепутала…
– Что вы, Катюша! – ответил тот. – Проходите-проходите! Занимайте свое место! Никакой ошибки нет, кабинет ваш. Я лишь почти невидимый временный помощник, так сказать. Марк попросил оказать вам содействие по разбору старых документов, чтобы вы смогли полностью принять все дела, доставшиеся вам в «наследство» от предыдущего, как оказалось, никудышного руководителя.
Он смешно развел руками в стороны, и я невольно улыбнулась, закрывая за собой дверь…
– Все так плохо?
– Не сказал бы, но… сами понимаете. Столько лет, и один алчный до неприличия руководитель! – хмыкнул старичок. – Аркадий Абрамович, – тут же исправившись, представился он, слегка склонив седую голову. – А вы, как я понимаю, Екатерина Сергеевна? Если разрешите, я буду обращаться к вам, Катенька.
Я молча кивнула, соглашаясь, и прошла вглубь кабинета, занимая свое законное место, откидываясь на спинку крайне неудобного стула, пробуя его «на зуб». Кресло натужно заскрипело, затрещало от недовольства, но поддалось мне. Его наигранное сопротивление вызвало мою улыбку – сработаемся…
Мой взгляд непроизвольно скользнул по бумагам на столе, выхватив из беспорядочного вороха уже знакомую мне пожелтевшую папку. Взяв ее в руки, отложила в сторону, замечая пристальный взгляд Аркадия Абрамовича, который в негодовании, не сдержавшись, качнул головой.
– Зря ты так, Катенька! Он ведь это все из лучших побуждений…
Я сразу поняла, что речь идет о Марке, но промолчала, игнорируя справедливое замечание.
– Вы с Марком Эмильевичем давно знакомы? – не смогла удержаться от неосторожного вопроса я.
– Очень давно! – сразу подхватил мой интерес, вмиг одушевившийся, Аркадий Абрамович. – Еще с самого становления холдинга «De Beers Berkut» – международной корпорацией, занимающейся добычей, обработкой и продажей природных алмазов, которая была основана еще его отцом.
– А отец где? Жив? – не унималась я.
– Жив. Он с новой женой живет в Швейцарии, благополучно передав бразды правления единственному сыну около десяти лет назад, при котором я несколько лет исполнял роль невидимого наставника. Время прошло, мой мальчик вырос, и теперь ему снова понадобилась моя помощь.
– Мальчик вырос и тут же выгнал вас с должности своего помощника? – не удержавшись, съязвила я.
– Что, вы, Катенька! Я ушел на заслуженную и высокооплачиваемую пенсию, которую очень ждал. Но готов откинуть в сторону любимые шахматы и снова заняться нелегким, почти ювелирным делом.
– Ювелирным?
– Это так, к слову, ностальгические воспоминания… Марк очень усердный мальчик, усидчивый. Чтобы привить ему почти неисчерпаемое терпение в работе с многочисленными документами, я предложил заняться ювелирной работой. Он подхватил мой совет. Но Марк не изготавливает украшения сам – только создает предполагаемые коллекции, рисуя наброски эксклюзивных украшений, которые потом обретают свою форму, под чутким руководством профессиональных ювелиров. Именно это страстное увлечение подняло фирму его отца на новую ступень, максимально расширив спектр возможностей в горнодобывающей отрасли.
– А меня? – с энтузиазмом подхватила я, – Чему вы можете научить меня?
– Может быть, игре в шахматы? – заулыбался он. – Тебе сейчас это крайне необходимо. Тут нужно анализировать и просчитывать игру до десяти ходов вперед!
Понимаю, как он прав, и как не права я, предполагая, что самостоятельно и в одиночку смогу справиться с непрерывным потоком массовой детальной информации на новой должности… Мне очень нужна была помощь! Сейчас я находилась на самой грани очень большого срыва, и меня держало только осознание того, что мне нельзя срываться, надо жить, цепляясь, царапаясь и рвать за жизнь, срывая ногти, по возможности, выкарабкиваясь из серых, однотонных будней.
Марк же – отдельная тема для моих размышлений.
Я была уверена, что он заурядный мажор, который самостоятельно не добился ничего в своей жизни, прибрав к рукам денежки своего отца. Сейчас картина вырисовывалась иная. Это, конечно, в корне не поменяло моего к нему отношения, но довольно существенно сдвинуло планку-ограничитель в сторону эмоционального потепления между нами.
***
К концу рабочей недели меня не держали ноги!
Удивительно, но, как оказалось, возня с бумагами, которым нет конца и края, выматывает больше, чем многочасовая работа с целой группой неугомонных семилеток. Привыкать к новой должности всегда сложно, и сейчас я испытывала стресс не столько от страха, что не справлюсь с возложенными на меня обязанностями, сколько от тревоги, как мое назначение воспримут коллеги.
Я и сейчас отчетливо помню тот самый первый день понедельника, как тряслась, стоя перед наблюдательным взглядом всего коллектива, пряча от них дрожащие руки за спину, сцепляя между собой ледяные от волнения пальцы, пока меня, в должности директора, представлял всем Аркадий Абрамович. Я рассчитывала, что мы упустим этот обязательный порядок, учитывая то, что каждый из работающих здесь, был знаком со мной далеко не первый год, но все это оказалось стратегической необходимостью, на которой настоял мой «невидимый», но такой напористый помощник.
Перед ними я чувствую себя голой.
Смотрю на лица тех, кого еще недавно очень хорошо знала, и поражаюсь, как моментально изменилось их отношение ко мне в связи с моим неожиданным назначением. Все они глядят на меня, и в глазах каждого второго из них я читаю недоверие, граничившее с враждебностью. Есть и такие, которые еще не определились в своем отношении ко мне, как к новому руководителю, пока не верят в меня, поэтому нерешительно отводят глаза в пол, не желая сейчас вступать в открытое противостояние. Все они почему-то напрочь забыли, что еще вчера я сама стояла в этой запуганной слитной людской массе, и покорно ждала безрассудных, порой парадоксальных приказов директрисы, безропотно их выполняя.
Очевидная несправедливость толкает меня на ответный шаг, и мои руки больше не трясутся. Я высоко поднимаю голову и без нот волнения, заметных хоть немного внимательным людям, встречаю гневным взглядом тех, кто решает, что может встать у меня на пути.
«Смотрите на меня, – бунтует все во мне. – Мне вовсе не стыдно за то, что я хочу сделать чью-то жизнь, в этом, забытом Богом уголке, родного мне детского дома, лучше!»
Коллеги виновато отступают, расступаются, а потом и вовсе понемногу расходятся каждый по своим делам… а я чувствую, как мне на плечо ложится почти невесомая рука Аркадия Абрамовича. Этот отеческий жест я расценила, как сдержанное одобрение, и без колебаний взяла его под другую руку, которую он галантно согнул, предлагая мне вместе с ним покинуть небольшой актовый зал.
– Толпа всегда готова слушать человека, одарённого сильной волей и умеющего действовать на неё внушительным образом. Люди в толпе теряют свою волю и инстинктивно обращаются к тому, кто ее сумел сохранить… Я готов буду помогать тебе дальше, но не буду делать это постоянно: этим я принесу тебе только вред.
Его слова, подаренные мне, я запомнила, и именно они помогали мне всю рабочую неделю держать удар – как на работе, так и вне ее. И то чувство искренней благодарности, которое я испытала, можно было описать так: «Да, это справедливо. Спасибо за протянутую мне руку помощи, за поддержку и дельные советы. Я постараюсь выжить и, думаю, что справлюсь».
А еще… я совсем не удивилась, когда по окончании этой тяжелой недели, я снова выхватила взглядом из беспорядочного вороха рабочих бумаг на своем столе, уже знакомую мне пожелтевшую детдомовскую папку, хранившую тайну моего прошлого… Лишь секунда на раздумье, и я, протянув руку, придвинула ее к себе, оглядывая со всем вниманием…
Дергаю за тканевые завязки и, кончиком пальца, словно опасаясь, поднимаю титульный лист смятого, но все еще плотного картона, наспех нацарапанная информация на котором гласит: «Иванова Екатерина Сергеевна».
Вся моя скудная биография уместилась на одном листе бумаги… вторым была подписанная родителями копия отказа от родительских прав.
Нас двое. Это уже понятно. Абсолютно одинаковых людей не существует… если только это не идентичные близнецы. Одна из них я – Екатерина Сергеевна с часто встречающейся обыкновенной фамилией Иванова, которую с легкой руки дарят воспитатели со скромной фантазией почти всем воспитанникам детских домов. Другая, Дарья Сергеевна Мороз, видимо, она же Беркутова по мужу – моя сестра-близнец.
Дата моего рождения, дата поступления в дом малютки, имена и фамилии моих родителей, их домашний адрес.
Раз Марк знает и знаком с родителями своей жены, то я могу сделать нехитрый вывод, что нас просто разделили в младенчестве. Ее, Дашу, оставили дома, в полной, как оказалось семье, а вот меня, так сказать запасную, ненужную, без сожалений, и еще до года, отдали в дом малютки, откуда я, по распределению и попала в детский дом на Лебядянской…
Тошнота, отчаяние, обида…
Перед глазами возникает стена непонимания, от которой мне всего полшага до срыва…
Резко поднимаюсь и подхожу к окну, там стемнело, и почти ничего не видно, лишь контуры вдали стоящих торцами домов и непрозрачные кроны, почти полностью загораживающих их деревьев. Перевожу невидящий взгляд на пустую дорогу, и, неожиданно, мир ярко мигнул…, а по моим глазам полоснул свет фар въезжающего на территорию детского дома знакомого черного внедорожника.