Глава 14
На бегу схватила свое пальтишко с вешалки, начисто позабыв о том, что нужно бы выключить свет в рабочем кабинете, и выпрыгнула за дверь. Опрометью выскочила в коридор, на ходу натягивая на себя верхнюю одежду, и, едва попадая в рукава, быстро спустилась по лестнице вниз, миновав два пролета, выбежала на улицу.
Скрестив на груди руки, прислонившись спиной к задней пассажирской двери черного внедорожника, меня встретил Марк.
Я не видела его неделю и сейчас смотрела на него, жадно впитывая каждую деталь, связанную с ним – пытаясь еще раз запомнить, еще раз понять, еще раз проглотить эту тишину между нами…
Сбежала по парадным ступенькам вниз и остановилась перед ним, как вкопанная, и никак не могла отдышаться. Воздух истерическим комком застрял в горле, и слова, которые я приготовилась сказать ему, всё никак не могли протиснуться сквозь этот удушливый ком. Молча наблюдаю за тем, как стальной взгляд льдисто-голубых глаз елозит по моему лицу, останавливаясь то на расширенных до предела и полных непонимания зрачках, то на трепещущих от обиды ресницах, то на приоткрытых губах… и инстинктивно делаю шаг назад, но этот самый взгляд словно подцепляет меня и заставляет замереть на месте.
– Прочитала… Ну и чего расстроилась? Из-за таких родителей не расстраиваются, от них открещиваются! Отплёвываются, бл.дь! О чем переживать? О них, которые тебя знать не желают? Да в твоей жизни не должно быть для них места! Тебе нужно озвучить то, что ты оказалась им не нужна? Я тебе больше скажу, что они по-прежнему живут в Подмосковье, по старому адресу, не вспоминая о ставшем лишним для них ребёнке. Более того, за прошедшие годы, немного поправив свое материальное положение, они родили еще одну дочку, которую оставили из-за положенного им по новому закону материнского капитала, склонившего родительские весы алчности в пользу второго, оставленного в семье, такого же ненужного, но ценного для изрядно потрепанного семейного бюджета ребёнка… – припечатывает он с надменным видом, и мне, до нестерпимого зуда в ладони, хочется залепить ему звонкую пощечину.
«Да как он смеет?!»
Я высоко поднимаю голову и делаю шаг к нему навстречу, дерзко упираясь своим пальчиком буквально ему в грудь:
– Все это я хочу узнать сама! – шиплю ему сквозь стиснутые зубы, думая только о том, как бесстыдно жизнь насилует простых, таких как я, людей. – Ты можешь отвезти меня к ним? Сейчас.
Смотрю, как он медленно наклоняется ко мне, и лишь на мгновенье мне кажется, что он собирается меня поцеловать – настолько он близко. Пытаюсь перехватить его взгляд, но с этого ракурса заглянуть в его глаза мне не удается, я успеваю заметить только их блеск, и увидеть хмуро сдвинутые брови на безупречно красивом лице. А он, в свою очередь, пристально рассматривает меня, изучая будто редкое ценное барахло, диковинку, которую истинный ценитель антиквариата может случайно найти на блошином рынке…
Потом поднимает руку и ведет пальцами по моей щеке вниз очерчивая выступающую линию скул, так осторожно, словно пытаясь познать меня всю, до самого сердца, задыхающегося в клетке ребер. Его ладонь такая горячая, но я словно совсем не чувствую его касаний, меня ими не напугать, у меня на них иммунитет. Мое тело и так сплошь покрыто отпечатками его прикосновений, словно шрамами.
Я хочу и не хочу ехать. Все слилось в какой-то безумный клубок. Настоящее и прошлое спутались между собой нечеткими краями, тесно переплелись, и мне сейчас совершенно непонятно, за какой конец нужно потянуть… где обрывается минувшее и начинается действительность.
– Ты хочешь увидеть своих родителей… – шепчет мне в ухо, едва не касаясь губами мочки, опаляя горячим дыханием, так что жар мгновенно перетекает по моему телу от шеи куда-то в пятки. – Я все правильно понял?
– Правильнее просто некуда… – решительно цежу сквозь зубы, приняв решение.
И стоило мне это сделать, как напряжение сразу отпускает, как и Марк, который делает шаг назад, отходит в сторону, и открывает для меня заднюю пассажирскую дверь, предлагая без дальнейших раздумий перебраться в теплый уютный салон дорогого внедорожника.
Стоило нам сесть внутрь, и машина, глухо зарычав, почти сразу срывается с места, и Богдан, даже не думает спрашивать, куда ему ехать, а меня не покидает странное чувство, что все это, и даже моё опрометчивое единоличное решение, было заранее спланировано и хорошо подготовлено…
***
До старой типовой пятиэтажки в пригороде доехали быстро и практически в полном молчании. Каждый из нас думал о чём-то своем…
Только когда прибыли на место, Марк тихо спросил:
– Одна пойдешь?
– Да… – тут же спешно ответила я, – наверное, лучше будет, если я одна.
Вышла из машины, тихо, до щелчка прикрыв за собой пассажирскую дверь и, подняв голову, крепко зажмурилась, глубоко вздохнув, позволяя своим легким наполниться вечерним воздухом… остужая первым серьезным ноябрьским морозом свои кипящие эмоции…
А потом заставила себя открыть глаза и посмотреть на темный фасад ветхой хрущёвки, глупо пересчитав все, освещенные желтым электрическим светом, окна на нем. Я уже знала точный адрес: подъезд, этаж, квартиру, вот только почему-то медлила…
***
Шумно выдохнув, я берусь за ручку и, решившись, тяну подъездную дверь на себя.
На нужную мне жилую площадку второго этажа я поднималась медленно. Мне казалось, что количество ступенек до нее было таким символичным, словно это мои прожитые годы в детском доме. Деревянный поручень на перилах старой лестницы родительского дома жалобно поскрипывал даже под моей невесомой ладонью, то ли жалуясь на судьбу, то ли о чём-то печально предупреждая меня.
Вот она дверь. Вот звонок. И меня с моим прошлым разделяет лишь пара минут…
Слышу, как за дверью перекрикиваются мои родители, на повышенных тонах разговаривая друг с другом, доносится негромкое бормотание дурацкой передачи по телевизору, где-то рядом вода с громким клокотанием уходит в сливную трубу…, а в нос ударяют многочисленные запахи, щекочущие ноздри: еды, несвежей одежды, сбежавшего кофе и еще чего-то неопределенного…
Жизнь внутри кипит – там моя жизнь, но без меня.
Из ступора меня вывел резкий, неприятный для слуха гудок дверного звонка, прогремевший в глубине квартиры. Смотрю на свою руку, нажавшую на кнопку, и будто вижу ее впервые, словно не моя, я не узнаю её… резко отдёргиваю и прячу за спину. За стеной раздается громкое витиеватое ругательство, торопливые, видимо детские, шаги и шорох. Кто-то останавливается совсем близко, дверная ручка вздрагивает, раздается глухой щелчок и дверь, наконец, распахивается…
На пороге стоит босая девочка лет восьми с жемчужно-белыми, как у меня волосами: маленькая, смешная в своем, явно ей большом, застиранном махровом халате. Переминается, поджимая от подъездного холода пальцы на ногах, смотрит на меня своими большущими серыми глазами и, неожиданно, громко кричит:
– Мам, тут Дашка приехала!
– Ну наконец-то! – ворчливо воскликнул голос откуда-то из глубины темного неосвещенного коридора. – Соизволила явиться!
На свет вышла стройная женщина, на незнакомом лице которой все еще сохранились следы былой красоты. Ее белые волосы были кое-как уложены на затылке, поэтому торчали во все стороны, а через плечо было переброшено кухонное посудное полотенце, о которое она вытирала мокрые руки. Я невольно подумала о том, что если бы она ухаживала за собой, пользовалась макияжем и носила более современную прическу, то могла бы выглядеть куда моложе своих лет.
– Ну, – прикрикнула она, – чего смотришь на меня, как будто первый раз видишь? Появлялась бы чаще, чем раз в полгода – уже насмотрелась бы! Дашка, ты денег, денег принесла? Вон Светка голодает! Отцу уже третий месяц зарплату не платят, все переносят и переносят выплаты, а ты все телефоны поотключала!
«А вы еще одного ребенка заведите,» – так и хочется сказать мне, – «там материнский капитал уже гораздо больше будет! И распорядиться, по своему усмотрению, его средствами можно будет быстрее! Где вы только его обналичиваете?!»
Хотела сказать, но с губ сорвался лишь странный, приглушенный вздох… С каждой, брошенной мне фразой, до скрежета сжимаю зубы, чтобы с моих губ не сорвались жестокие слова.
Перевожу взгляд за нее и смотрю, как в зеркало, на маленькую девчушку, которая прячется за приоткрытую межкомнатную дверь и с интересом выглядывает оттуда: слегка вздернутый носик, пухлые губы, бледные впалые щеки, обтянутые тонкой, словно пергамент, кожей; а она глядит в ответ, словно ждет от меня какую-нибудь мелочь – конфетку, леденец или ещё хоть что-нибудь вкусненькое.
– Ну же, Дашка, денег дашь?
Засовываю руки в карманы пальто и нервно перебираю пальцами отложенные на хлеб десятики – их всего три, а во рту скапливается слюна от голода. И вовсе не моего голода…
Вздохнула и вздрогнула, неожиданно почувствовав на своих плечах прикосновение мужских, знакомых до дрожи рук. Слышу шелест денежных купюр и вижу, как Марк протягивает женщине четыре-пять штук пятитысячных, почти мою двухмесячную зарплату, которые та тут же выхватывает, пряча в карман своего халата.
– Ну что вы в дверях-то стоите! – сразу расплывается в улыбке хозяйка. – Марк, проходите, вы и так нечастый гость в нашем доме. Впрочем, как и Дашка, чтоб ее! Но мы будем рады чаще видеть вас обоих.
Сказала и развернулась к приоткрытой межкомнатной двери, в этот раз громко прикрикнув:
– Отец! Отец, иди сюда, дочь приехала!
Я спиной вжалась в стоящего позади меня Марка так, что он мог отчетливо прочувствовать не только мои небольшие выпуклости, но и мое явное нежелание оставаться здесь. Он сильнее сжал мои плечи и привлек к себе, будто боясь, что я упаду до того, как мы вместе уйдем. Борюсь с острым желанием закрыть глаза и выбежать отсюда, вернуться в свою маленькую комнатку в коммуналке, и ничего этого больше никогда не видеть.
– Ну, как знаете… – пробормотала женщина, – но вы обязательно приезжайте еще! Обязательно!
Она выдержала небольшую паузу, дожидаясь ответа Марка… или того, что мы просто развернемся и уйдем, но не утерпела и начала медленно закрывать входную дверь, несмотря на то, что мы оба оставались на месте.
– А может, мы Свету с собой заберем? – неожиданно для всех, произнес Марк, очень тихо, но с той самой интонацией, от которой у некоторых людей порой идет мороз по коже. – Погостить…
***
Зачем я поехала туда?
Меня никогда не поймет тот, кто не рос в детском доме.
Просто хотела посмотреть в глаза своим биологическим родителям.
«Страхи возникают, когда мы не хотим на что-то смотреть, – рассказывала нам воспитательница. – Страх, он как компас, указывает, на что мы должны обратить внимание, чтобы наша жизнь стала лучше. Именно поэтому за страхами обязательно нужно идти, хотя бы для того, чтобы смотреть им в глаза, но это очень непросто, ведь страхи не выдерживают пристального взгляда…».
В своем детском воображении я бессчетное количество раз представляла себе, как, повзрослев, поднимаюсь по ступенькам до призрачной жилой площадки многоквартирного дома, подхожу к той самой недостижимой двери, за которой покоится мой самый главный страх и до которого мне обязательно нужно добраться. И так каждый день, каждую неделю, каждый прожитый месяц и год я мысленно «ходила» к этой двери, и с каждой, сделанной мной новой попыткой подойти к ней, я понимала, что у меня не перехватывает дыхание, как раньше, а надуманный мной же страх теряет свою густоту и насыщенность, словно растворяется в пространстве сознания. И страх – это уже не страх, а лишь короткий миг трепета, который перетекает в миг легкого раздражения, на смену которому приходит миг отвращения, перетекающий в миг недоверия, за которым следуем миг борьбы, и так далее, мимолетные мгновения тают друг в друге. Уже будучи взрослой, я поняла, что ни одно эмоциональное состояние человека не является цельным и неделимым: каждое слагается из многочисленных уровней тонких составляющих.
Страх ушел, а его место заняла щемящая грусть…
Сейчас я сижу на заднем пассажирском сиденье того самого внедорожника, что привез меня сюда, и смотрю через стекло на улицу, отмечая, что падающий снег превращает придорожные уличные фонари, мимо которых мы проезжаем, возвращаясь в город, в сверкающие драгоценные камни, очень похожие на те, что были на моей шее в тот самый благотворительный вечер. И, едва сдерживая непрошеные слезы, внезапно прихлынувшие к глазам, я легонько сжимаю маленькую детскую ладошку в своей руке, которая и удерживает меня на скользкой грани тоскливого отчаяния, позволяя жить дальше.
– Даш, а мы куда? … – Даш, а скоро приедем? … – Даша, а мы надолго?
Девочка засыпает меня вопросами, а я молчу, не зная, что ответить ей. Чтобы увезти ее оттуда, мне пришлось натянуть на себя личину своей легкомысленной сестрицы, той, которая явно не хочет быть найденной… и она пришлась мне не впору.
«Даш, Даша, Даш, Дашка…» – детским звонким голосочком звенит в голове чужое имя отчего хочется лишь одного: закрыть уши руками и не слышать, но знаю, что это не поможет, только напугает ребенка.
Марк сидит на переднем сидении, рядом с Богданом, и ей что-то тихо отвечает, но я не слышу.
Ощущение смутной тревоги накатывает горячими волнами, проходя по моему телу, неприятным зудом пробираясь и оставаясь под кожей. Становится невыносимо жарко. Хочется стянуть с плеч пальто и выйти. Срочно! Сейчас! Но, как назло, из-за сильного снегопада при въезде в город образовалась многокилометровая пробка. Машины еле двигаются, не давая водителю возможности для тактического маневра…
Замкнутое пространство, нехватка воздуха, так некстати охватившее меня замешательство…, а главное страх, который трудно объяснить и невозможно контролировать – все это спровоцировало приступ паники. Я попыталась успокоиться, глубоко вдохнуть, но воздуха в салоне машины мне катастрофически не хватало. Мне хочется открыть рот и попросить, чтобы Богдан остановился, но все безнадежно, лишь судорожно, вновь и вновь провожу дрожащей рукой по дверной панели, делая попытки приоткрыть окно, но никак не могу нащупать нужную мне кнопку стеклоподъемника… только внутреннюю дверную ручку. Раз за разом дергаю ее на себя, совсем не для того, чтобы выпасть из машины на пусть небольшой, но скорости, а лишь затем, чтобы дать знак водителю о крайней необходимости остановки.
Машина тут же останавливается, и я практически вываливаюсь из нее на обочину, падая, сдирая колени о ледяную корку асфальта…
С силой дергаю в сторону воротник своего пальто, но это ни к чему не приводит, поэтому я пробую расстегнуть верхние пуговицы плохо слушающимися пальцами, пока не чувствую, как мои руки накрывают теплые мужские ладони, перехватывая инициативу.
Не слышу слов…
Вижу только льдисто-голубые глаза… и плотно сжатые губы, прямо напротив, так близко…
Первый порыв ветра вырывает меня из оцепенения: забравшись за ворот и пронзив своим холодным дыханием до мозга костей, касаясь ледяными иглами боли немногочисленных участков незащищенной кожи под одеждой. Делаю глубокий вдох, потом еще один, с трудом приходя в себя. Ощущаю его ладони на своих плечах, обхватившие, крепко меня держащие, такие горячие, обжигающие даже сквозь плотную ткань моего старенького пальто, оставляя на моем теле невидимые глазу памятные отпечатки…
Слышу звуки улицы, клаксоны машин, которые, с трудом объезжая нас, недовольно сигналят. Возвращаясь в сознание, понимаю, что он, как и я, мы оба стоим на коленях друг перед другом посреди оживленной магистрали. Он смотрит на меня, и в его глазах отражается свет фар, проезжающих мимо автомобилей, почти демонически их подсвечивая. Только сейчас замечаю, как оседает снег на его лице, который тут же тает, и его крупные капли скатываются вниз по лбу, щекам, носу, к слегка приоткрытым губам…
– Кать, тебе лучше? – спрашивает он, наклонившись максимально близко ко мне, почти выдыхая свой вопрос мне в рот.
Ответить ему не могу. Просто киваю.
Он встает и рывком ставит меня на ноги. Делает шаг в сторону, но тут же возвращается, подходит ко мне вплотную и резко притягивая меня к себе, прижигает мои плотно сжатые губы сдержанным поцелуем.