Глава 15

Стоя на коленях, рядом с ней, посреди оживленной магистрали, я едва сдерживал свою злость. Она просто душила меня, и я с трудом подавлял зудящее желание закричать или ударить по кузову машины, оставив заметные вмятины на безупречной поверхности отполированного металла.

Сам же, осознанно, подверг девчонку серьезному стрессу, в угоду своей же очередной прихоти, а теперь прячу от нее неконтролируемый гнев, прикрывая свои глаза, чтобы еще сильнее не испугать ее. Глядя на нее, сейчас, жадно хватающую ртом воздух, каждый нерв в моем теле вибрирует от злости на себя, которая порождает излишек адреналина, и он, как искра, бежит по моим венам, пробуждая во мне эгоистичного монстра.

Я дышу ею, не чувствуя ничего, рассматриваю ее, жадно разглядывая, в своем гневе наслаждаясь ее агонией, смотря ей в глаза и приблизившись почти вплотную к её лицу. Впервые за весь последний год без Даши я подавился от чувств.

Той я был болезненно одержим… а этой?

Ядреный, заводящий коктейль из злости и нереального возбуждения растекается по крови, словно яд замедленного действия, который готов вот-вот прорвать, прожечь насквозь ледяную плотину моей наигранной сдержанности.

Хочу ее для себя!

Любыми путями!

И мне плевать на ее чувства!

Тем не менее, быстро пресекаю рваные движения ее рук, накрывая их своими, и заботливо высвобождаю пуговицы на ее потертом временем пальто из петель: одну за одной, позволяя ей дышать свободнее.

Я вижу, как при каждом резком движении ноздри ее носа широко раскрываются. Они с трудом, тяжело засасывают этот густой морозный воздух, пропускают его в легкие, откуда он, уже переработанный, почти сразу вылетает наружу, вибрируя у ее приоткрытых губ. Черт! Да я могу поклясться, что вижу этот воздух, вижу его четкий контур на вдохе и искаженные, размытые внутренней паникой очертания на выдохе.

Ее жемчужно-белые волосы быстро покрылись снегом и, в свете фар проезжающих мимо автомобилей, сверкают, как россыпь драгоценных камней. К моему удивлению снежинки на ее бледном лице не тают. Они так и остаются, многогранными ледяными кристаллами на холодной, почти прозрачной коже, как бриллианты, что я до сих пор ношу во внутреннем кармане пальто: то самое колье, исцарапавшее хрупкую женскую шею, выкупленное мной из принципа за бешенные деньги.

Снег запутался в трепещущих ресницах, покрыл морозной коркой чуть приоткрытые губы…

Я замер, впитывая в себя ее образ: она такая хрупкая, словно прозрачная… наполненная жемчужно-белым сиянием.

Хочу сказать хоть что-нибудь, но звуки пропали, словно исчезнув по чьей-то ментальной команде, и даже кровь в венах застыла, замерзла. Мне страшно поднять руку и прикоснуться к ее лицу – вдруг и она исчезнет? Чувствую под ладонями худенькие плечи и судорожно сжимаю пальцы. Почти ощущаю, как под ними концентрируется мой жар, которым я стремлюсь растопить кристаллы льда у нее под кожей, согрев изнутри, но это самообман.

Мое желание ничего не изменит между нами, пока она этого не захочет…

И я готов сделать все для этого: подкупить, солгать, инсценировать, использовать. Нудно перечислять мои неблаговидные поступки смысла нет – их великое множество, и каждый из них имеет свои, особенные острые грани, которые смертельно ранят окружающих, задействованных в любой необходимой мне ситуации. Человеческая жизнь, как расходуемый материал. Сейчас, моим желанием была она, Катя – двойник моей жены, а девчушка, что сидела в моей машине и смотрела на нас огромными голодными глазами через полированное стекло внедорожника – лишь неслучайная жертва моих непомерных амбиций. Другого способа забрать Катю к себе я не увидел…

Я прекрасно знал положение дел в семье Дарьи с самого начала, но никогда не испытывал жалости и желания помочь, всегда чёрствый к непростым судьбам простых людей до отвращения. Вот и сегодня, увидев маленькую, почти прозрачную девчушку, мое сердце не дрогнуло, не сбилось с ритма, до тех пор, пока Катя, стоя там, в негостеприимных дверях неродного ей дома, не нашла наощупь мою руку и не сжала ее своими холодными, почти невесомыми дрожащими пальчиками…

И вот только за это одно лёгкое сжатие, я готов был не то, что сестренку ее забрать, я готов был ее недородителям весь мир подарить!

Я больше не путаю их. Даже видя ее отражение в стекле автомобильной двери, я всегда знаю, что это она, Катя. Мне знаком каждый поворот головы, тоненькая шея с перламутровой кожей, через которую просвечивают маленькие голубые прожилки вен, худые щеки, резко очерченные скулы и совершенно иное выражение до боли знакомых выразительных серых глаз…

Совсем другая. Почти моя…

Не удержавшись, склонился к манящим губам, и, уловив ледяное дыхание, прошептал, согревая своим вопросом ее замершие губы:

– Кать, тебе лучше?

Она просто кивает, а я встаю и рывком ставлю ее на ноги, придерживая за плечи. Уже делаю шаг в сторону, чтобы открыть для нее заднюю пассажирскую дверь, но в последний момент передумываю, подхожу к ней вплотную и резко притягиваю ее к себе, жаром сдержанного поцелуя припечатывая снежинки на ее плотно сжатых холодных губах.

Не отстранилась… лишь замерла, не дыша.

Мои губы продолжают чуть касаться её, предельно осторожно, пытаясь согреть, растопить кристаллы льда на холодной коже. Придвигаюсь ближе и, лишь слегка, касаюсь своим носом кончика ее носа, выдыхаю невольный стон, и она ловит его губами. Нерешительно поднимает руку, и едва дотрагивается до моей щеки самыми кончиками замёрзших пальцев, медленно проводит ими по однодневной щетине, вдоль линии скул, прерывисто вдыхая и приоткрывая рот.

Мы так и стоим, прижавшись друг к другу лбами, в миллиметре от прощения…

Так много! Сразу так много ее, что я дрожу от переизбытка чувств. Так много… и, в то же время, безумно мало! Я стал патологически жаден до ее осторожных прикосновений.

Рукой продолжает вести вниз, вдоль шеи, задевая горячую кожу, и дальше…, еще чуть ниже…, по груди, сминая ткань пальто, как будто слепо пытается найти мое сердце…

Глупая, я-то знаю, что его у меня просто нет!

Но она снова смогла удивить меня… и как мне это понравилось! До безумия. Такая хрупкая, изящная, настоящая…

Черт возьми, как же я желал сломать ее, как там, на том благотворительном вечере! Я – одержимый эгоист и вряд ли смогу остановиться. И эта странная одержимость ею никак не поддается логическому объяснению. Это очередное испытание для меня. И я уже понимаю, что увяз, погрузился в это безумие с головой, и я тяну ее следом за собой, все больше запутываясь сам, уже захлебываясь от противоречивых эмоций, и лишь она все еще отчаянно барахтается, пытаясь миновать неизбежное. Отрицает, пробует найти выход. Пусть ищет. Она его не найдет… Она еще не знает, что я больше не отпущу ее… Желание подчинить ее себе сильнее и превыше излишних сантиментов.

– Едем? – наконец произношу я, но руки никак не хотят отпускать ее.

Она кивает и чуть отстраняется, чтобы взглянуть мне в лицо, но почти сразу опускает глаза и молчит, скрывая от меня свои мысли. Впервые на языке вертятся сбивчивые извинения, и я открываю рот, чтобы озвучить их, но чувствую, что эти чуждые мне слова застряли в горле, и не вздохнуть, и не сказать… Действительно, иногда бывает нестерпимо трудно извиниться и еще сложнее – простить. Но, глядя на ее лицо, обращенное ко мне, покрытое снежной наледью, я вижу, что можно, еще можно все исправить…

Только хочу ли я?!

Нас объезжают другие автомобили, раздраженно сигналя, а мы так и продолжаем стоять, замерев посреди магистрали, затрудняя проезд спешащим по домам водителям…, но вот, я непроизвольно хмурюсь, и делаю шаг в сторону, открывая для нее заднюю пассажирскую дверь, и наши замерзшие фигуры сразу обволакивает приятным теплом из салона прогретой машины. Усадив ее поглубже, пристегнул ремнем безопасности и перевел взгляд на маленькую девчушку с моргающими глазенками, которая, от непонимания и, в ожидании своей участи, вжала голову в худенькие плечики, прячась от меня за поношенным трепьём потёртой курточки.

– Ну вот, смотри, сестренку напугала, – шепчу Кате, склонившись к самому уху, едва не задевая губами кожу, ледяную от продолжительного стояния на холоде.

Она вздрагивает и сразу переводит немигающий взгляд на ребенка, сидящего рядом с ней, перехватывая своими руками ее маленькую ладошку… Сжимает, но почти сразу отпускает и, прижав ее голову к груди, одним ласкательным движением стягивает с нее вязанную шапку и проводит ладонью по торчащим в разные стороны белоснежным волосикам девочки, тихо приговаривая: – Ну, что ты, маленькая, успокойся… Мы же не ругаемся! Застряли в пробке, стоять долго, вот и вышли на улицу.

Та ей что-то тихо отвечает так, что я не слышу, поэтому хлопнув пассажирской дверцей, быстро обхожу машину и, открыв водительскую, ледяным взглядом прошу Богдана пересесть: я хочу следить за ее отражением в зеркале заднего вида. Он удивляется моему желанию, но сохраняет невозмутимое выражение лица. Мы тут же меняемся местами, и я умело вклиниваюсь в, казалось бы, сплошной поток машин.

***

То и дело бросаю взгляд в его сторону, поэтому вижу, что он пристально следит за мной, поглядывая в зеркало заднего вида, каждую свободную от дороги секунду. Не обращая внимания на канительную езду, цепко выхватывает каждое, сделанное мной движение: будь то незначительный поворот головы или продолжительный, усталый выдох, когда пошевелилась, усаживаясь поудобнее. Он видит меня всю, а мне доступны для обозрения только его льдисто-голубые глаза, которые прямо напротив меня, завораживающе притягивают взгляд, уже не отпуская. В них все: яркая, обжигающая вспыльчивость, пронзительной синевой радужки приглушенная раздраженность, горячность, пылкость, даже холодящая душу одержимость…

Я не могу отвести взгляд, не в силах, затаив дыхание, следя только за его реакцией, неосознанно облизываю вмиг пересохшие губы, проходясь по нижней самым кончиком языка и вижу, как его глаза, вмиг, леденеют, словно затягиваются инеем, а в салоне машины сразу становится на несколько градусов прохладнее… но я не боюсь его и надеюсь исключительно на спасительное расстояние между нами, поэтому продолжаю вызывающе смотреть прямо ему в глаза, не опасаясь обжечься их привлекательным холодом.

Красивый.

Он ухмыляется, будто легко читает мои мысли, и я, сглотнув, прерываю зрительный контакт, заставляя себя отвести взгляд.

Сейчас вспоминаю, как заставляла себя гулять по выходным, независимо от погоды и, чтобы хоть немного почувствовать себя частичкой мегаполиса, выбирала маршрут, проходящий мимо фешенебельного района столицы, где было все: великолепные рестораны, стеклянные небоскребы бизнес центра, многочисленные блистательные фитнесс залы и уединенные кофейни с аккуратными деревянными столиками у огромных незанавешенных окон, чтобы можно было насладиться чашечкой горячего ароматного капучино, рассматривая непогоду на улице…

Мне было интересно наблюдать за жизнью, которая совершенно недоступна для меня, просто посмотреть, не прикасаясь к недосягаемой роскоши. Нет, я не завидовала им, имеющим все, а просто рассматривала, как и те, что ходят в кинотеатры, следя за киноновинками или те, что листают глянцевые журналы, подглядывая за шикарной жизнью звезд, безупречных моделей и богатейших знаменитых спортсменов.

У меня не было ничего, но это не значит, что я не умела мечтать…

Но только сейчас, спустя прожитый мной месяц, я поняла, что моя хрустальная мечта разбилась, разлетелась в стороны, как россыпь снежинок, словно настоящий снегопад, окутав застывшую в пробке магистраль. Такая фешенебельная жизнь и такие роскошные мужчины – не для меня. У меня на них стойкий иммунитет, выработанный с самого момента взросления, и я не изменю своим принципам, не стану такой, как незнакомая мне сестра-Даша, готовая пойти на все, лишь бы не упустить даже толику внимания своего неприлично богатого мужа.

Отбросив в сторону навязчивые мысли, я бессознательно потерла шею, в том месте, где почувствовала фантомное давление холодных крупных бриллиантов, что ранее впивались в мою кожу, и подняла глаза, перехватив сверлящий взгляд Марка, который смотрел только на меня…