Глава 16
Поздним вечером фешенебельный район Москва-Сити производил неизгладимое впечатление, приковывая к себе не только наши взгляды. Светящиеся разноцветными огнями небоскребы – ультрасовременный архитектурный комплекс из стекла и бетона, оказался изнутри настолько же величественен, как и с многочисленных обзорных площадок столицы, поэтому мы со Светой, раскрыв рты, просто прилипли к окнам автомобиля, быстро движущегося по Пресненской набережной.
Листая глянцевые журналы, было так легко представлять себя здесь, но реальность оказалась гораздо сильнее и ярче всего того, что я могла когда-либо себе вообразить. Захотелось выйти из машины, и, встав на середину широкой проезжей части, подняв лицо к небу, кружиться, чтобы наглядно оценить подлинный пафос и масштабы баснословно дорогих высоток в полном объеме…
– Это «Город Столиц», – коротко пояснил Марк, и я тут же оторвала взгляд от окна, встретившись с ним глазами, он коротко улыбнулся мне и продолжил, – жилой комплекс, состоящий из башен «Москва» и «Санкт-Петербург».
– Потрясающе! – я не могла скрыть восхищения в голосе. – А нам куда?
– «Москва». Мы уже приехали.
Отвечая на мой вопрос, Марк сначала вырулил на ярко-освещенную придомовую территорию за шлагбаумом, а потом въехал в туннель, дорога по которому плавно спускалась вниз, и уже через несколько десятков метров перед нами открылась огромная территория подземного паркинга, где рядами стояло множество автомобилей класса люкс. Припарковав машину прямо напротив лифтов, он молчаливо кивнул Богдану, вышел и остановился, видимо, ожидая нас. Я быстро сгребла с пассажирского сиденья вязанную шапку и шарф сестренки, которые сняла с нее по дороге, и тут же неуклюже вылезла из внедорожника, помогая выбраться маленькой Свете.
***
Я не отрывала глаз от пола, но удерживала девочку перед собой, обнимая ее руками, пока мы поднимались вверх в просторной, хромированной кабине лифта.
Затылком ощущаю его дыхание… Забываю, как дышать, прислушиваясь к нему… и, только потом поднимаю голову, почувствовав на себе немигающий взгляд льдисто-голубых глаз…
Моя спина покрылась холодным и колючим инеем необъяснимого предчувствия… кожа до сих пор помнит его настойчивые прикосновения.
Казалось, что учащенное сердцебиение предательски выдает меня. Я отчетливо слышу, как его стук, эхом отражается от натертых до зеркального блеска панелей.
В замкнутом пространстве я, как никогда, ощущаю мощную сексуальную энергетику мужчины, стоящего за моей спиной, которая заставляет меня беспокойно переступать с ноги на ногу. Он не касается меня, но я чувствую, как он наблюдает за мной из-под полуприкрытых век и на расстоянии наслаждается моими ощущениями…
Вздрагиваю, когда двери лифта со звонком расходятся в стороны, и уже через секунду мы попадаем в просторное фойе громадного пентхауса, которое плавно переходит в шикарную белую двухсветную гостиную. Ее незанавешенные огромные панорамные окна в пол впечатляют своей высотой, которая подчеркнута двухэтажными колоннами с необыкновенной деревянной отделкой цвета янтаря, а потолок так ярко сияет исключительно белым цветом, что кажется, будто все остальное белое меркнет перед ним.
Марк отходит в сторону и останавливается у стены, позволяя мне осмотреться…
Мне так хочется прикоснуться к сказочно-белоснежному интерьеру пальцами, чтобы ощутить его реальность, что я с трудом сдерживаю свой порыв, и мы со Светой продолжаем робко топтаться на месте, не решаясь войти, потому что чувствуем себя здесь, посреди всей этой роскоши, весьма неуютно. Тем не менее, вытянув свои тонкие шеи в попытке рассмотреть все это великолепие, умудряемся наследить, оставив некрасивые мокрые разводы на некогда натертом до идеального блеска деревянном полу. Я быстро опускаюсь на корточки и развязываю шнурки на детских стареньких полуботиночках, помогая сестренке разуться, но даже после этого, выпрямившись, продолжаю держать мокрую обувь в своих руках, не зная куда ее деть.
– Дарья Сергеевна, разрешите мне?
Он неожиданности я резко вздрагиваю и поворачиваюсь к неизвестно откуда появившейся безликой женщине, которая протягивает руку, чтобы забрать мою ношу, но я, по детдомовской привычке, бессознательно завожу руки за спину, пряча от нее детские зимние ботинки, судя по их изношенному состоянию, видимо, единственные. Та замирает, и изо всех сил пытается сделать вид, что ничего особенного не случилось, но судя по реакции, ее ввела в ступор моя неожиданная странность…
Казалось бы, нелепое положение спасает заурчавший желудок сестренки, громко напомнив нам, что в последний раз она ела очень давно и, вполне вероятно, даже не обедала.
– Елена, идите, мы здесь сами справимся. Накормите ребенка, – тут же, чеканя слова, холодно дает короткие указания Марк.
Женщина исчезает, только теперь уже вместе со Светой, а мы, еще два или три удара сердца продолжаем стоять и взаимно молчаливо смотреть друг на друга… И, только потом, Марк неспешно подходит ко мне, до тех пор, пока расстояние между нами не сводится к нескольким сантиметрам, медленно опускается передо мной на колени и, глядя мне в глаза, поочередно снимает с моих ног теперь уже мои заношенные полусапожки, почти неощутимо поглаживая мои ступни.
***
Стою над ним, а он – у меня в ногах, но я понимаю, что его неожиданная уступчивость, это лишь видимость, а все видимое – изменчиво.
Именно здесь, в этот момент я чувствую себя особенной… Или это он позволил мне ощутить себя таковой?!
Все, о чем я сейчас могу думать – это неподвижная тишина между нами, которую, вдруг, словно режет неожиданно возникшая, непрерывная вибрация мобильного. Мы так близко, что я отчетливо слышу, как в его кармане упрямо трещит телефон, но он не обращает на настойчивый входящий вызов внимания.
Звонок повторяется. Потом еще и еще раз…
В окутавшей нас уютной тишине неприятно его методичное жужжание.
В довершении ко всему, грубо нарушая наше относительное уединение, видимо поднявшись в квартиру со стороны служебного входа, в проходе замирает немногословный Богдан. Но Марк, похоже, совсем не стесняется своей коленопреклоненной позы, и продолжает действовать так, словно посторонних зрителей здесь вовсе нет: берёт в руки мою ступню, и его пальцы, едва касаясь, пробегаются по её подъёму…
Мне приходится слегка наклониться и опереться на него, чтобы удержать равновесие. Вероятно, вся эта ситуация создает трепетное настроение вокруг нас, и я, поддавшись порыву, сжимаю его плечи, сильно, короткими ногтями впиваюсь в шерстяную ткань, сминая ее… едва касаясь открытого участка его шеи за воротником распахнутого пальто… на грани ощущения, лишь одаривая его своим теплом…
– У тебя ноги холодные, – тихо говорит он, интимно растирая большим пальцем мою стопу.
Телефон продолжает надрываться.
Я стараюсь его не замечать, но поздно, момент упущен, и я инстинктивно одергиваю свои руки и делаю шаг назад, а Марк недовольно поджимает губы и поднимается с колен, доставая из внутреннего кармана пальто неугомонный гаджет.
Смотрит на мигающий дисплей, играя желваками, а потом отвечает на звонок:
– Слушаю.
Его раздраженный голос эхом разнесся по просторной гостиной.
Я вздрогнула не столько от неожиданности, сколько от интонации. Уловив краем глаза моё непроизвольное движение, Марк снова обернулся ко мне и, сделав знак проходить, ушел. Следом за ним быстро ретировался и молчаливый Богдан, оставив меня в одиночестве.
Осмотревшись, я наклонилась, подняла с пола свою и Светину обувь и аккуратно поставила ее возле отполированных до блеска дверей лифта. Выпрямившись, посмотрела на свое отражение в них: зеркальная поверхность еще больше искажала реальность, будто специально подчеркивала наш с сестренкой социальный статус, высмеивая нас за уродливую бедность…
К этому я привыкла, поэтому устало вздохнула, отмахнулась и отвернулась, словно по-детски обиделась на только что увиденное.
Зачем-то стараясь ступать неслышно, прошла дальше и, не удержавшись, бережно погладила облицовочный белый песчаник, которым были отделаны стены, осторожно пробуя пальцами его шероховатость. Белоснежная тема квартиры продолжается по всей длине огромной гостиной, вызывающей вздох восхищения: справа большой белый диван, перед которым, единственным ярким пятном на фоне янтарного цвета деревянного пола – длинноворсовый ковер цвета морской волны. Рука так и тянется к нему – хочется пощекотать им ладонь, проверить, каков он на ощупь…
Посредине комнаты – уже зажженный кем-то, ярко пылающий современный камин из нержавеющей стали…, но меня притягивает совсем не он, а панорамные окна во всю стену. Подхожу к ним с опаской, боясь высоты, словно совсем не вижу стеклянных границ. Не доходя всего несколько шагов, встаю на цыпочки и вытягиваю шею, чтобы лучше рассмотреть, что же там внизу…
И вот она, современная сказка: столица, сонно моргая разноцветными огнями, вся передо мной, как на ладони!
Обомлев от увиденного, забываю, как дышать. Мне сейчас не до этого. Восхищенный взгляд скользит от одной подмигивающей транспортной развязки к другой, словно у меня под ногами светящаяся железобетонная мечта, уходящая к горизонту.
Погруженная в свои мысли, не сразу заметила, как со спины ко мне подошел Марк. Он остановился на расстоянии вытянутой руки, а я продолжала оставаться на месте, молча наблюдая за нашими отражениями. Мне хотелось еще немного тишины, чтобы осознать все происходящее. Прикрыв глаза, я прикоснулась пальцами к своим губам, на которых играла улыбка.
Все, что произошло за сегодняшний вечер, казалось мне таким нереальным. Да не казалось, а было! Стоя здесь, почти на вершине мира, я буквально почувствовала, что растворяюсь в неосуществимом: когда окружающее становится призрачным, совершенно невозможным, собственная личность начинает казаться такой же.
Наблюдая за мной, так и не проронив ни слова, Марк сделал шаг, сократив расстояние между нами, и, облокотившись о стекло, придвинулся так близко ко мне, что наши тела соприкоснулись. Вздрогнула, когда почувствовала его дыхание на своем затылке, подняла глаза и наши взгляды в оконном отражении пересеклись…
– В качестве кого я здесь?
Я не смогла удержаться от вопроса, изводящего меня последние полчаса.
– Сама реши.
***
В отражении я хорошо вижу выражение её глаз… там есть все: немой вопрос, робкое сомнение, уже привычное мне недоверие, врождённая подозрительность… все… вот только ответа там нет…
В ожидании, что она скажет, неосознанно задерживаю дыхание, будто бы оно сможет заглушить ее слова. Так нервничаю, что продолжаю сглатывать, и для моих ушей даже этот незначительный звук кажется раздражающе громким…
А она смотрит на меня так, словно видит впервые.
– Не могу… – отвечает так тихо, словно выдыхает.
Сердце как бы отключается на мгновение, буквально замирает, когда слышу ее «не могу», а потом пускается вскачь…
«Не могу… остаться», «не могу… ответить», «не могу… решить» … и еще с десяток разных «не могу».
Собственных интерпретаций ее ответа так много, их варианты так различны, что так и мелькают в голове, влияя на мое настроение. Я вижу, что она следит за моей реакцией, поэтому стараюсь успокоить дыхание и прикрываю глаза, пряча от нее свои эмоции.
Совершенно некстати, опять зажужжал телефон, и я, мысленно чертыхнувшись в свой адрес за глупость, делаю пол шага назад, выуживаю из заднего кармана брюк свой мобильник и, лишь мельком обратив внимание на вызов, отбрасываю его в сторону, на диван, чтобы не наговорить лишнего, настойчиво звонившей Ливии.
«Как странно, – тут же приходит мне в голову, – звонок той, которой был мимолётно увлечен, и с которой я встречался последние полгода, вызывает лишь сильнейшее раздражение, в то время, как один взгляд той, которая совсем не похожа на окружающих меня женщин, состоящая из сплошной боли, с душой, вывороченной наизнанку, с простыми словами, тоже вывернутыми, словно пустые карманы – заставляет мое сердце бежать быстрее…»
Я уже открываю рот, чтобы попытаться убедить ее остаться, и мне плевать, в каком качестве она это сделает, как слышу непривычные уху, пугливые шлепки маленьких детских ног по деревянному паркету гостиной.
– Даша, – нерешительно начинает девочка, – ты видела, какой здесь холодильник! Пойдем, пойдем сейчас, я тебе покажу! Там столько еды! Все полки забиты!
Ребенок сжимает женскую ладонь, тянет, и просяще смотрит в глаза:
– Даш? … Даша!
«Сейчас она признается сестре… скажет, раскроет себя, и уйдёт!»
Секундное молчание… И ожидаемый ответ, решающий все:
– Конечно пойдем… – тут же отвечает «больше не Катя», включаясь в игру, соглашаясь примерить на себя роль моей жены, поддавшись детской непосредственности совсем незнакомой ей сестренки. – Вот не верю я, что у нас дома может где-то пахнуть едой!
– Пахнет, пахнет! – не унималась девочка, подпрыгивая вокруг нее от нетерпения. – Еще как пахнет! Спорим, что там есть все? Все-все вкусненькое, что я так люблю!
Я, словно завороженный этой картиной, иду следом, и завидую их живому, непринужденному общению, с неожиданной ревностью считая лучезарные улыбки, предназначенные не мне.
– А что ты любишь?
– Суп люблю, гороховый!
Мне кажется, или кто-то из нас двоих не удержался и недоверчиво хмыкнул…
***
Вот уже минут тридцать, как я сидел за барной стойкой, разделяющей кухню и столовую, наслаждаясь свежесваренной «Арабикой», и, не без интереса, со стороны, наблюдал за тем, как две маленькие женские фигурки тщательно изучали содержимое, как оказалось, почти бездонного холодильника…
Расстегнув манжеты, для удобства закатал рукава рубашки до середины локтя и, отклонившись на спинку барного стула, потягивал кофе.
Рядом с ними, стараясь сохранять невозмутимое спокойствие, то и дело поглядывая в мою сторону, стояла, всегда сдержанная экономка Елена, готовясь в любой момент перехватить только ей вверенное управление. Видя мое явное нежелание вмешиваться в процесс необычного досмотра, пока терпеливо, она ловко перехватывала продукты, сдвинутые в сторону детскими ручками, складывая их внушительной горкой на рабочей поверхности стола просторной кухни.
Все эти странные и непривычные моему взгляду действия сопровождались звуками: громким сопением, восторженными хлопками, искренним, до глубины души заразительным смехом…
Впервые в жизни мне самому становится интересно, что же там есть…
Складываю ладони домиком и подношу их к лицу, пряча за ними свою улыбку.
Вижу, как Елена умоляюще смотрит на меня, но я одним взглядом пресекаю любую попытку вмешаться в любопытную процедуру исследования, которая, к моему удивлению, приносит и мне редкостное удовольствие.
Катя открывает очередной пищевой контейнер, видимо с голубой Горгонзолой, склоняется к нему, принюхивается и смешно морщится, протягивая его девочке для экспертной оценки, которая, не удержавшись, бойко и громко чихает…
Пожалуй, они обе настолько необычные в своей бесхитростной простоте, что я, следя за их странными действиями, готов терпеть даже тот беспорядок, который они учинили, хотя выдержка – это совершенно нехарактерное мне качество.
– Нет супа… – спустя двадцать минут исследования содержимого моего холодильника, с наигранным разочарованным тихим вздохом подытоживает девчушка, с аппетитом жуя наспех сооруженный Катей бутерброд, ненарочно разбрасывая крошки по кухне, отполированной до безупречной чистоты.
– Так что, Елена? – вмешиваюсь я, скептически приподняв одну бровь, демонстративно отклонившись на спинку барного стула, сложив руки на груди. – Гороха в доме нет?
– Так вы же… Так я же… Так… Марк Эмильевич, Дарья Сергеевна, извините, – торопливо, захлёбываясь словами, затараторила взволнованная Елена, заламывая руки, пытаясь спрятать от меня дрожащие от волнения пальцы. – Завтра все будет!
При мысли о том, как с раннего утра весь штат многочисленной придомовой прислуги будет озадачен поиском гороха, – я с трудом смог сдержать мальчишескую улыбку.
***
А спустя еще полчаса, я сидел на полу, прислонившись спиной к стене, рядом с дверью одной из гостевых комнат, вытянув перед собой босые ноги и корил себя за недальновидность. Впервые приведя в свою квартиру ребенка, я не подумал, что девочка может испугаться новой для нее обстановки и откажется спать одна.
Сейчас, прислушиваясь к каждому звуку, шороху, нежным уговорам, доносившимся по ту сторону, я задыхался от непривычной для меня ревности, которая комком застряла у меня в лёгких, буквально распирая грудную клетку от беззлобной зависти.