Глава 10. Бесс

"Его мать и правда погибла при пожаре, — с раздражением откинул Бесс бумагу, что ждал несколько дней, и откинулся в кресле. — Выходит, мальчишка не врал".

Только почему его это так бесит? Почему эти блондинистые кудряшки, эти резко очерченные скулы и твёрдый подбородок смазливого парнишки вызывают в нём такую неприязнь? Может, потому что Анна смотрит на него с таким обожанием? Или потому, что на самом деле Бесс невыносимо хотел бы оказаться на его месте, как ни гнал от себя эти мысли.

Может быть. Очень может быть. Вот только что-то всё равно не давало ему покоя. Какая-то фальшь. Неправильность. Неестественность. Этот Ригг всё время виделся Бессу безмозглой деревянной куклой, которую умелый кукловод дёргает за ниточки.

Последние несколько дней Бессарион старался ни во что не вмешиваться. Наблюдал со стороны. И всё время видел в Оланде какую-то скованность и двойственность.

Вот он искренне смеётся, довольный, радостный, спокойный. Они с Анной на заднем дворе стреляют по тарелкам. Вернее, Анна их подбрасывает, а Ригг стреляет. И ведь как она ни усложняет ему задачу: и бросает неожиданно, и обманным манёвром меняет направления, кидая не туда, куда якобы целилась, парень ни разу не промахнулся.

Но вот кто-то словно подталкивает его в спину, словно он не хотел, а вспомнил, что невесту нужно поцеловать. И неумело, слюняво (фу, Бесс в эти моменты предпочитал отворачиваться) начинает терзать её губы.

Боится показать свою неопытность? Компенсировать её пылкостью?

В бумаге, что Бесс получил, значилось, что Ригг Оланд закончил Военный Пансион — учебное заведение для мальчиков — в звании поручика с блестящими отметками, но продолжить военную карьеру младшему сыну не позволил отец: хватит одного военного, заявил он. Дела семьи требовали воспитать наследника, и градоначальник сам взялся натаскивать сына, отправляя по разным поручениям. И наставник сына Ирс Марлок, кетлорд и советник, оказался очень кстати.

Но Военный Пансион — не монашеский орден, как Пансион у девочек. Кто же запрещал Риггу тренироваться? Посвататься ума хватило, а набраться опыта нет?

Но факт оставался фактом: стрелял Ригг Оланд лучше, чем целовался. А камень на груди Анны посылал Бессу устойчивые сигналы счастья, когда Ригг был с ней рядом. И Бесс не лез.

— Крольчонок мой, — хриплым болезненным голосом позвала из спальни Оранта.

Бесс не пошевелился. Если надо, придёт сама. И можно было на пальцах одной руки пересчитать секунды, которые коронессе понадобились, чтобы подойти и сзади обвить его шею руками.

— Я сотни раз говорил, что, если тебе нужен в постели любовник, а не беспомощный щенок, не зови меня так.

— Ах, прости, прости, мой матёрый неутомимый кроль, — поцеловала она его в щёку. — Но пойдём уже в коечку. Я соскучилась, — капризно выпятила она губы для поцелуя.

— Я занят, — встал Бесс.

После того как она обкурилась в хлам и изображала мигрень, Оранте так понравилось быть болезненно-чувствительной, разговаривать вялым голосом убитой скорбью вдовствующей коронессы, что она начала практиковать это и с Бессом. И хоть, забывая свою новую роль, орала и стонала под ним так, что её слышала, наверно, вся Пелеславия, эти сюсюканья в остальное время бесили его неимоверно.

Но на счёт дел он не врал. После приезда Марлока Ригг Оланд стал ещё более странным. Каким-то нервным, испуганным, озабоченным. И сегодня, в последний день лета, когда по местным обычаям нужно лечь в постель пораньше и после захода солнца плотно закрыть все двери и до утра их не открывать. Сегодня в сгустившихся сумерках Бесс решил навестить Марлока и вытрясти из него не только всё, что он знает об Оланде, но, если понадобится — душу. И никто ему в День Прощания не помешает, суеверия в Пелеславии сильны как нигде, все сидят по домам за закрытыми дверями.

— Бесс! — топнула ногой Оранта. — Тебе нельзя уходить. Даже открывать дверь. Сегодня какой-то там судный день.

— Я бы сказал, что мне нельзя было приходить, — натянул он вязаный свитер, что предпочитал всем кафтанам, камзолам, сюртукам, рубашкам и жилетам, которые вынуждали его носить приличия. — Но с чего ты взяла, что я буду открывать двери?

Он сел на подоконник второго этажа, но, прежде чем перекинул наружу ноги, Оранта успела его остановить.

— Ты не можешь оставить женщину неудовлетворённой, — уселась она на его колени, задрав юбку. И засунула под неё его руку. — Видишь, как я хочу тебя?

Меж её ног действительно было горячо и влажно. Но для Бесса это был не повод останавливаться.

— Воздержание в такую ночь пойдёт тебе на пользу, моя ненасытная, — щёлкнул он по припухшему бугорку желания Её Бесстыдство, и она взвилась, подпрыгнула как кошка на раскалённой крыше и разразилась проклятиями.

Сиганув вниз, в заросли, Бесс слышал, как она швыряет мебель, но то, что легко даётся, женщины слишком быстро перестают ценить. И не будь она коронессой самой могущественной на континенте страны, что давало ему немало преимуществ и удобств, Бесс давно бы про Оранту забыл. А она, похоже, строила на него большие планы, и ему даже было интересно к чему это приведёт.

Марлок занимал покои в две комнаты на первом этаже в самой удалённой части имения. Когда-то, в детства Бессариона, здесь находилось крыло для прислуги.

Отец приехал с ним по делам к Ларсу Тру по странной случайности в тот день, когда его жена как раз вот-вот должна была родить Анну.

Опираясь руками, она с трудом присела на лавочку из рубленных пополам сосновых стволов, что теперь давно уже сгнила.

"Лавочка стояла вот здесь, — посмотрел Бесс под ноги и оглянулся в темноте к новому дому для прислуги, что построили позже. — Тогда там просто был цветник".

Тогда жена Ларса попросила Бесса позвать Иву.

— Как тебя зовут? — подозвала она его рукой.

— Бессарион Бриар, — гордо выпалил младший сын корона Пелеславии.

— Какое красивое имя, — улыбнулась она, потрепала его по голове, а затем едва заметно дёрнулась, схватившись за живот, но, чтобы его не пугать, виду не подала. — Будь добр, Бессарион Бриар, передай Иве, что мне нужна… — скривилась она от боли, — в общем, она знает кто мне нужен. Срочно. Она одна не справится. И сама я вряд ли разрешусь. Запомнишь?

— Конечно, сьера, — уверил её Бесс с рвением семилетнего мальчишки, хотя прекрасно знал, что Ива — повитуха, позвать она должна старую блажницу, а кровь, запах которой он чувствовал, очень опасна при родах. — У вас родится девочка. Назовите её Аннелион, — он запнулся, — если можно.

— Аннелион? — удивилась благородная сьера.

"Так звали мою мать", — чуть не выпалил Бесс, в тот момент забыв, что сын Тула пятого, и сам не понимая — да что там! до сих пор не понимая — почему тогда для него это было так важно.

— Или Анна, — смутился он, но женщина кивнула, привлекла его к себе и поцеловала в лоб, словно благословила.

Она умерла на следующий день после того, как прижала свою новорождённую дочь к груди. Но даже злые языки не смели сказать, что она её нагуляла. Хотя бледная как луна, светловолосая и голубоглазая жена медноволосого Ларса дала жизнь девочке смуглой и чернявой. Только блондины-братья всё детство не давали ей прохода, но, наверно, из ревности, ведь отец души не чаял в дочери.

Сколько таких историй видел, слышал, пережил за свою бессмертную жизнь Бесс…

Но, стоя на месте давно сгнившей лавочки, подумал, что уже тогда, в тот момент, что первый раз стоял здесь, знал, как эта девочка важна для него.

Он вздохнул и, преодолев остаток пути, тихо, как крадущаяся кошка, пробрался к окну гостиной Марлока, прислушался. Не услышав ничего подозрительного, подтянулся на руках и проник в комнату.

И с подозрительным он, конечно, не ошибся. Разве могут быть подозрительными звуки совокупления у одиноко мужчины в спальне ночью. Немного озадачило его только, что оба голоса, — а между пыхтениями, стонами и скрипом кровати в спальне переговаривались, — звучали по-мужски низко, даже скрипучий голос Марлока повыше. Но мало ли с какого гренадёрского полка мог притащить тот в свою спальню девицу, хотя Бесс невольно припомнил, что в его борделе Марлок девицами никогда не интересовался, только карточными играми.

Бесс поднял с полу кончиком шпаги, что достал из ножен, висящих на стуле, мужские панталоны. Брезгливо откинул. И пройдя между тяжёлых портьер, что служили дверью в спальню, обнаружил на полу ещё одни. Мужские.

Кровать с высокими дубовыми спинками скрывал со всех сторон плотный полог, но Бесса вряд ли бы это остановило: звуки — вожделенные рыки и шлёпанье одного голого тела по другому, вид раскачивающейся рывками в такт этим звукам кровати. А уж после того, как на поднятых последними панталонах он увидел вышитую монограмму, и подавно.

Откинув тряпку, всё тем же остриём шпаги Бесс отодвинул занавесь.

Желание отвернуться не возникло. Чего он за свою долгую жизнь только не видел.

Положив локоть на высокую спинку, он подпёр щёку, как внимательный зритель в театре, и ждал. Финала. Когда ритмично напрягающаяся дрябловатая задница Марлока сожмётся в кулачок в завершающем аккорде, а затем обвиснет, и тот расслабится на мускулистом теле своего оппонента.

— Браво! — зажав подмышкой шпагу, громко захлопал Бесс, когда Марлок прохрипел что-то непристойное и обмяк. — Благодарю, господа, это было увлекательно и отвратительно одновременно.

— Бесс-с-с, — зашипел Марлок, поднимаясь и ничуть не стесняясь своей дряблой наготы.

А перепуганный до смерти Ригг Оланд скатился кубарем с кровати и наощупь найдя где-то в одежде оружие, выскочил на него из-за занавески с коротким клинком в руках.

— Тихо, тихо, тихо, — наставил на него Бессарион кончик шпаги. — Уверяю вас, сьер Оланд, проткну я вас быстрее, чем вы успеете прицелиться этим огрызком. Да и ни к чему так горячиться.

И тот, словно осознав всю безнадёжность своего положение, всю мощь катастрофы, что только что случилась, сам упёрся обнажённой грудью в кончик шпаги.

Бесс, глядя на его несчастное лицо, вздохнул.

— Простите, сьер Оланд, но, если вы решили раскаяться и самоубиться, я вас огорчу: самоубийцы всегда попадают в преисподнюю. И никогда оттуда не возвращаются. Впрочем, как и содомиты. Грех мужеложства в вашем случае, правда, может искупить насильственная смерть. Но у меня пока нет ни желания, ни оснований вас убивать.

— Лучше убейте, Бесс, — упал он на колени, откинул нож и поставил кончик шпаги между рёбер. — Если она… Нет. Лучше убейте.

— Может, сьер Марлок? — обернулся тот к Ирсу и издевательски протянул шпагу. — Не желаете собственноручно завершить мучения несчастного мальчика? Сколько ему было? Восемь? Меньше? Когда добрый учитель по юридическим дисциплинам, будущий советник, кетлорд и благородный муж, да что там, член самого уважаемого и добропорядочного Братства в мире начал растлевать ребёнка.

И пока Марлок мрачно молчал, натягивая штаны, для Бесса из кусочков мозаики складывалась цельная картина. Да что там! Эпическое полотно трагедии одного молодого человека на фоне безжалостного века.

— Представляю ваш ужас, сьер Марлок, когда коронесса решила вас женить. На женщине, — усмехнулся он. — На всех этих рюшечках, выпуклостях, менструальной крови.

Марлок и ухом не повёл. Подошёл к комоду, плеснул в стакан какого-то пойла.

— Отличный цитр. Угощайтесь, Бесс.

— О нет, спасибо, — отпрянул тот. — Из ваших рук, пожалуй, побрезгую. А вот мальчику налейте. Ему точно надо, — глянул он на плачущего Ригго, так и стоящего на коленях.

Так и не выросшего, застрявшего когда-то в своём искалеченном детстве.

Погибшие в страшном пожаре мать и сестра. Запивший с горя, не замечающий детей отец. Учитель, в котором маленький Ригг думал, что нашёл друга, совративший и регулярно насилующий его.

Он, наверно, даже не понимает нравятся ли ему женщины. Не знает, что ему делать с ними, потому и выглядит таким скованным и неуместным с Анной. Он привык получать и доставлять удовольствие иным способом. И Марлок, шантажирующий его этим, вряд ли выпустит из своих цепких лап.

Вот только зачем Марлоку понадобилось устраивать этот брак так и осталось непонятным. Точно не из лучших побуждений. Но Бессу донесли, что коронесса подала в Верховный Совет просьбу о внесении изменений в порядок престолонаследия при повторных браках. А Марлок собирал "голоса", то есть всеми правдами и неправдами пытался склонить большинство членов Совета одобрить при голосовании это решение. Всё же метит на место корона? А Оланда для прикрытия глаз потому и сосватал Анне?

Теперь правда Бесс держит их обоих за яйца.

Хотя по старой лисе Марлоку этого и не скажешь.

— Что будете делать, Бесс? — прикрыв дряблое тело рубашкой, уселся в кресло Марлок и, поставив рядом стакан с цитром, принялся разминать в пальцах сигару. На мальчишку ему было настолько плевать, что у Бесса затаилось подозрение, что он всё равно хотел использовать его как разменную монету в своей игре.

— Ничего, Марлок, — усмехнулся Бесс. Сам налил цитр, подал Оланду. И теперь смотрел как тот выпил, выдохнул, сморщился, вытерев рот рукой. — Ничего из того, что ты от меня ждёшь.

— И чего же я жду? — и головы не повернул, мурло.

— Что я буду отвечать, конечно, — подал он штаны Оланду и похлопал его по плечу. — Вставай, вставай, парень. Пошли.

Марлок и не шевельнулся, пока тот одевался.

— Знаешь, Ирс, почему скала, на которой стоит замок Бельри, называется Утёс Самоубийц? — спросил он, глядя, как Марлок затянулся сигарой. Но ответ ему был и не нужен. — Потому что хозяин замка приковывал своих врагов живьём к скале со стороны моря. И те медленно сдыхали там, обосранные чайками. Тех, кто рисковал встать на пути владельца Бельри и звали самоубийцами. Ну ты-то, благородный член великого Братства, знаешь, кто сейчас владелец замка. Только скажу тебе по секрету, с той поры не многое изменилось. Разве что чайки стали жирнее. Гадят больше.

Он кивнул Оланду в сторону окна. И сам спрыгнул в сад следом.

— Сьер Бриар, — остановил Бесса Ригг, когда они вылезли из кустов.

— Марлок заставил тебя сделать предложение Анне? — развернулся он.

Тот отрицательно покачал головой.

— Я люблю её. Я очень её люблю, — схватился он за голову. — И Анна…

Бесс предупреждающе поднял руку.

— Не смей пачкать при мне её имя своим грязным ртом.

— Вы скажете ей?

— О чём? — изобразил Бесс искреннее удивление.

— Обо мне и… — он повесил голову.

— То есть ты это даже вслух произнести не можешь, а я по-твоему буду рассказывать девушке о женихе всякую дрянь и тревожить её нежную душу этой грязью?

Честно говоря, Бесс и сам пока не знал, что делать. Как оградить Анну от разочарования первой влюблённости. Свет её искренней привязанности к этому треклятому Оланду, чистый и нежный, отражался в душе Бесса таким смятением. Он видел его, чувствовал, берёг. Разбить ей сердце его мерзкой тайной — и она навсегда разучится доверять мужчинам. А за какие-нибудь грешки помельче она ведь Оланда простит и ни за что не разорвёт помолвку.

Да Бесс и не хотел препятствовать этому браку. Он был хуже, куда хуже этого Ригго. Он — демон, тень преисподней, мрак. Бессмертный дух, несущий в этот мир зло. Непутёвый приёмный сын бога.

Зачем она ему? Сорвать этот нежный цветок и бросить в грязь? В пекло его нечестивой жизни? Ну какой из него муж? Какой, отчевы мандавошки, семьянин! Бесс едва не рассмеялся. Она была слишком дорога ему, эта девочка. Слишком хрупка, чиста и наивна. Слишком невинна, чтобы сделать её своей, обречь на бездетность и жизнь во грехе. Это будет мучить её всю жизнь. Нет. Он должен отдать её в надёжные достойные мужские руки и забыть. И прочь, подальше от неё. Прочь!

— А что делать мне? — напомнив о себе, с надеждой в голосе спросил этот… и ведь язык не поворачивался теперь назвать парня ни дурень, ни недоумок, ни идиот.

А что и правда с ним делать? Сможет ли он дать Анне счастье, которого она достойна? Вдруг он ещё не безнадёжен? Но здесь Бесс был бессилен. Он не мог изменить его прошлое, не мог дать ему новую жизнь. Единственное, что ещё он мог — спасти его грешную душу. Но в его возрасте разве думают о душе? Разве представляют себе ужасы, что ждут грешников в преисподней. Хотя большая часть из них и выдумки церкви, но, попадая туда, мало кто не раскаивается, что жил нечестиво. И пусть бог добр и справедлив, но без страха, правил и законов люди как безмозглые овцы без пастуха — не ведают, что творят.

— А что ты обычно делаешь в это время? — покачал головой Бесс.

— Сплю, наверно, — пожал плечами Оланд.

— Тогда иди и ложись спать.

Ригг потоптался на месте.

— Спокойной ночи! — промямлил он и пошёл.

Нет, всё же он идиот, вздохнул Бесс.

В спальне Оранты его встретило наглухо закрытое окно и плотно задёрнутые шторы.

"Ну надо же, обиделась", — усмехнулся он. Но даже обрадовался.

С той стороны дома, где покои коронессы выходили на большой общий балкон, он тихо прошёл вдоль резных бортиков балюстрады, мимо комнаты Анны, стараясь в ту сторону даже не смотреть.

Опрокинул полстакана какого-то крепкого пойла и упал ничком на кровать в своей комнате, даже не раздеваясь. Действие его "лекарства" заканчивалось, а камень на груди Анны не просто призывал его находиться рядом, он требовал от Бесса её тела.

И это становилось невыносимым.